Под кожей статуи Свободы

Панчо Вилья — это буду я. На моём коне, таком буланом, чувствую себя сейчас болваном, потому что предали меня.

Был я нищ, оборван и чумаз. Понял я, гадая, кто виновник: хуже нету чёрта, чем чиновник, ведьмы нет когтистее, чем власть.

И пошли мы, толпы мужиков, за «свободой» — за приманкой ловкой, будто бы за хитрою морковкой стадо простодушных ишаков.

Стал я как Христос для мужичья, и, подняв мачете или вилы, Мексика кричала: «Вива Вилья!», ну а Вилья — это буду я.

Я, ей-богу, словно пьяный был, а башка шалеет, если пьян ты, и велел вплетать я аксельбанты в чёлки заслуживших их кобыл.

Я у них сидел, как в горле кость, не попав на удочку богатства. В их телегу грязную впрягаться я не захотел. Я дикий конь.

Я не стал Христом. Я слишком груб. Но не стал Иудою — не сдался, и, как высший орден государства, мне ввинтили пулю — прямо в грудь.

Я сиял среди шантанных див в орденах, как в блямбах торт на блюде, Розу, чьей-то пахнущую грудью,

на своё сомбреро посадив. Было нам сначала хорошо. Закачалась Мексика от гуда. Дело шло с трофеями не худо —

со свободой дело хуже шло. Тот, чей норов соли солоней, стал не нужен. Нужен стал, кто пресен. Всадники обитых кожей кресел

победили всадников коней. И крестьянин снова был оттёрт в свой навоз бессмертный, в свой коровник. Даже в революции чиновник выживает. Вот какой он, чёрт!