Бывало, спит у ног собака…

Бывало, спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит.

Потом под пихтою приляжет на куртку рыжую мою и мне, задумчивая, скажет: "А ну-ка, спой!.."- и я пою.

Лежит, отдавшаяся песням, и подпевает про себя, рукой с латышским светлым перстнем цветок алтайский теребя.

Мы были рядом в том походе. Все говорили, что она и рассудительная вроде, а вот в мальчишку влюблена.

От шуток едких и топорных я замыкался и молчал, когда лысеющий топограф меня лениво поучал:

"Таких встречаешь, брат, не часто. В тайге все проще, чем в Москве. Да ты не думай, что начальство! Такая ж баба, как и все..."

А я был тихий и серьезный и в ночи длинные свои мечтал о пламенной и грозной, о замечательной любви.

Но как-то вынес одеяло и лег в саду, а у плетня она с подругою стояла и говорила про меня.

К плетню растерянно приникший, я услыхал в тени ветвей, что с нецелованным парнишкой занятно баловаться ей...

Побрел я берегом туманным, побрел один в ночную тьму, и все казалось мне обманным, и я не верил ничему.

Ни песням девичьим в долине, ни воркованию ручья... Я лег ничком в густой полыни, и горько-горько плакал я.

Но как мое, мое владенье, в текучих отблесках огня всходило смутное виденье и наплывало на меня.

Я видел - спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит.