Во второй половине двадцатого века
Во второй половине двадцатого века Вырастает заметно цена человека. И особенно ценятся мертвые люди. Вспоминают о каждом из них, как о чуде. Это правда, что были они чудесами, Только, к счастью, об этом не ведали сами. Но живые в цене повышаются тоже, Это знают — Особенно кто помоложе. Дескать, я человек — Наивысшая ценность. Но, прошу извинения за откровенность, В лисах ценится хвост, В свиньях — шкура и сало, И в пчеле почитается мед, а не жало. Человеку другие положены мерки, Целый мир называет его на поверке. И цена человека — Неточный критерий, Познаваемый только ценою потери. Велика ли заслуга — Родиться двуногим, Жить в квартире с удобствами, А не в берлоге? Видеть мир, объясняться при помощи речи, Вилкой с ножиком действовать по-человечьи? Тех, кто ценит себя, я не очень ругаю, Но поймите — цена человека другая!
Похожие по настроению
Дети века все больные
Алексей Николаевич Плещеев
Дети века все больные,— Мне повсюду говорят,— Ходят бледные, худые, С жизнью всё у них разлад. Нет! Напрасно стариками Оклеветан бедный век; Посмотрите: перед вами Современный человек. Щеки словно как с морозу, Так румянцем и горят; Как прилична эта поза, Как спокоен этот взгляд. Вы порывов увлеченья Не заметите за ним; Но как полон уваженья Он к достоинствам своим. Все вопросы разрешает Он легко, без дальних дум; Не тревожит, не смущает Никогда сомненье ум. И насмешкой острой, милой Как умеет он кольнуть Недовольных, что уныло На житейский смотрят путь, Предрассудки ненавидят, Всё твердят про идеал И лишь зло и гибель видят В том, что благом мир признал. Свет приятным разговором И умом его пленен; Восклицают дамы хором: «Как он мил! как он умен!» Нет! Напрасно старость взводит Клевету на бедный век: Жизнь блаженствуя проводит Современный человек!
Наша жизнь немного стоит
Андрей Дементьев
Наша жизнь немного стоит. Потому и коротка. Вся Россия тяжко стонет В стыдной роли бедняка. Наша жизнь немного стоит, Как недорог честный труд. Нас то гимна удостоят, То в заложники берут.
Нужные люди
Эдуард Асадов
С грохотом мчится вперед эпоха, Жаркое время — а ну держись! Что хорошо в ней, а что в ней плохо? Попробуй-ка вникни и разберись! И я, как умею, понять пытаюсь. Я жить по-готовому не привык. Думаю, мучаюсь, разбираюсь И все же порою встаю в тупик. Ну что же действительно получается?! Ведь бьется, волнуется жизнь сама! А люди вдруг словно порою пятятся От чувства к расчетливости ума. Ну как мы о ближних всегда судили? — Вой этот — добряга. А этот — злой. А тот вон — ни рыба ни мясо или Бесцветный, ну попросту никакой! Теперь же все чаще в наш четкий век Является термин практично-модный. И слышишь: не «добрый» иль, скажем, «подлый» А просто: «нужный вам человек». И в гости, как правило, приглашаются Не те, с кем близки вы и с кем дружны, Не люди, что к вам бескорыстно тянутся, А люди, которые вам «нужны». Когда же в дом они не приходят (Начальство, случается, любит шик), Тогда их уже в рестораны водят На рюмку, на музыку и шашлык. Но этак же может и впрямь пригреться Манера все чаще менять друзей На «нужных», на «выгодных» нам людей, Чужих абсолютно уму и сердцу! Да разве же стоит любая туша, Чтоб совесть пред нею валять в пыли?! Нельзя, чтобы люди меняли душу На всякие бизнесы и рубли! И если самим не забить тревогу, Идя вот таким «деловым» путем, То мы ж оскотинимся, ей же богу! Иль просто в двуличии пропадем! И, может быть, стоит себе сейчас Сказать прямодушнее строгих судей, Что самые нужные в мире люди Лишь те, кто действительно любит нас!
Человек
Евгений Долматовский
Человек, Укрощающий молнии, Каждое утро смотрящий буре в глаза, Очень скверно играет на скрипке. Человек, Который под пыткой Улыбался зло и презрительно, Улыбается нежно ребенку. Человек, Рубающий уголь, На пластах крутого падения, Любит пить жигулевское пиво. Человек, Для спасения многих Дважды себя заражавший холерой, Рассказывает анекдоты. Человечек, Который скверно играет на скрипке, Улыбается нежно ребенку, Любит пить жигулевское пиво И рассказывать анекдоты, Размышляет: Как я похож На укротителя молний, На того, кто молчал под пыткой, На шахтера и микробиолога. Впрочем, я даже больше их — Я собрал в себе их черты и приметы.
Просека
Евгений Александрович Евтушенко
Моё человечество входит бочком в магазин, сначала идёт к вяловатой проросшей картошке, потом выбирает большой-пребольшой апельсин, но так, чтобы кожа была бы как можно потоньше. Моё человечество крутит баранку такси с возвышенным видом всезнающего снисхожденья, и, булькнув свистулькой, как долго его ни проси, само у себя отбирает права на вожденье. Моё человечество — это прохожий любой. Моё человечество — строит, слесарит, рыбачит, и в тёмном углу с оттопыренной нижней губой моё человечество, кем-то обижено, плачет. И я человек, и ты человек, и он человек, а мы обижаем друг друга, как самонаказываемся, стараемся взять друг над другом отчаянно верх, но если берём, то внизу незаметно оказываемся. Моё человечество, что мы так часто грубим? Нам нет извиненья, когда мы грубим, лишь отругиваясь, — ведь грубость потом, как болезнь, переходит к другим, и снова от них возвращается к нам наша грубость. Грубит продавщица, и официантка грубит. Кассирша на жалобной книге седалищем расположилась, но эта их грубость — лишь голос их тайных обид на грубость чужую, которая в них отложилась. Моё человечество, будем друг к другу нежней. Давайте-ка вдруг удивимся по-детски в толчище, как сыплется солнце с поющих о жизни ножей, когда на педаль нажимает, как Рихтер, точильщик. Моё человечество, нет невиновных ни в чём. Мы все виноваты, когда мы резки, торопливы, и если в толпе мы толкаем кого-то плечом, то всё человечество можем столкнуть, как с обрыва. Моё человечество — это любое окно. Моё человечество — это собака любая, и пусть я живу, сколько будет мне жизнью дано, но пусть я живу, за него каждый день погибая. Моё человечество спит у меня на руке. Его голова у меня на груди улегается, и я, прижимаясь к его беззащитной щеке, щекой понимаю — оно в темноте улыбается.
Стихи о человеке
Игорь Северянин
Меж тем как век — невечный — мечется И знаньями кичится век, В неисчислимом человечестве Большая редкость — Человек. Приверженцы теории Дарвина Убийственный нашли изъян: Вся эта суетливость Марфина — Наследье тех же обезьян. Да, в металлической стихийности Всех механических страстей — Лишь доля малая «марийности» И серебристости вестей… Земля! Века — ты страстью грезила, Любовь и милосердье чла, И гордостью была поэзия, Для человечьего чела! Теперь же дух земли увечится, И техникою скорчен век, И в бесконечном человечестве, Боюсь, что кончен Человек.
Всё люди, люди
Иван Суриков
Всё люди, люди!.. тьма людей!.. Но присмотрись, голубчик, строго, Меж ними искренних друзей Найдёшь, голубчик, ты не много! Я не хочу тем оскорбить Святое чувство человека, Что не способен он любить… Он просто нравственный калека! Он любит, любит… но кого? Ты приглядись к нему поближе, — Себя он любит — одного… И вразуми его поди же: Что создан он не для себя — Его другое назначенье: Он должен, каждого любя, Нести с ним скорбь и удрученье; Но это, кажется, мечта, — Души бесплодное стремленье… Не воплотится никогда В людях великое ученье: «Что выше нет любви такой И больше нет такой услуги, Как в жизни жертвовать собой За своя ближния и други»!
Человечки
Константин Бальмонт
Человечек современный, низкорослый, слабосильный, Мелкий собственник, законник, лицемерный семьянин, Весь трусливый, весь двуличный, косодушный, щепетильный, Вся душа его, душонка — точно из морщин. Вечно должен и не должен, то нельзя, а это можно, Брак законный, спрос и купля, облик сонный, гроб сердец, Можешь карты, можешь мысли передернуть — осторожно, Явно грабить неразумно, но — стриги овец. Монотонный, односложный, как напевы людоеда: — Тот упорно две-три ноты тянет — тянет без конца, Зверь несчастный существует от обеда до обеда, Чтоб поесть, жену убьет он, умертвит отца. Этот ту же песню тянет, только он ведь просвещенный, Он оформит, он запишет, дверь запрет он на крючок. Бледноумный, сыщик вольных, немочь сердца, евнух сонный, — О, когда б ты, миллионный, вдруг исчезнуть мог!
Смерть жатву жизни косит, косит
Петр Вяземский
Смерть жатву жизни косит, косит И каждый день, и каждый час Добычи новой жадно просит И грозно разрывает нас. Как много уж имян прекрасных Она отторгла у живых, И сколько лир висит безгласных На кипарисах молодых. Как много сверстников не стало, Как много младших уж сошло, Которых утро рассветало, Когда нас знойным полднем жгло. А мы остались, уцелели Из этой сечи роковой, Но смертью ближних оскудели И уж не рвемся в жизнь, как в бой. Печально век свой доживая, Мы запоздавшей смены ждем, С днем каждым сами умирая, Пока не вовсе мы умрем. Сыны другого поколенья, Мы в новом — прошлогодний цвет: Живых нам чужды впечатленья, А нашим — в них сочувствий нет. Они, что любим, разлюбили, Страстям их — нас не волновать! Их не было там, где мы были, Где будут — нам уж не бывать! Наш мир — им храм опустошенный, Им баснословье — наша быль, И то, что пепел нам священный, Для них одна немая пыль. Так, мы развалинам подобны, И на распутии живых Стоим как памятник надгробный Среди обителей людских.
Дешевая распродажа
Владимир Владимирович Маяковский
Женщину ль опутываю в трогательный роман, просто на прохожего гляжу ли — каждый опасливо придерживает карман. Смешные! С нищих — что с них сжулить? Сколько лет пройдет, узнают пока — кандидат на сажень городского морга — я бесконечно больше богат, чем любой Пьерпонт Морган. Через столько-то, столько-то лет — словом, не выживу — с голода сдохну ль, стану ль под пистолет — меня, сегодняшнего рыжего, профессора разучат до последних йот, как, когда, где явлен. Будет с кафедры лобастый идиот что-то молоть о богодьяволе. Склонится толпа, лебезяща, суетна. Даже не узнаете — я не я: облысевшую голову разрисует она в рога или в сияния. Каждая курсистка, прежде чем лечь, она не забудет над стихами моими замлеть. Я — пессимист, знаю — вечно будет курсистка жить на земле. Слушайте ж: все, чем владеет моя душа, — а ее богатства пойдите смерьте ей! — великолепие, что в вечность украсит мой шаг и самое мое бессмертие, которое, громыхая по всем векам, коленопреклоненных соберет мировое вече, все это — хотите? — сейчас отдам за одно только слово ласковое, человечье. Люди! Пыля проспекты, топоча рожь, идите со всего земного лона. Сегодня в Петрограде на Надеждинской ни за грош продается драгоценнейшая корона. За человечье слово — не правда ли, дешево? Пойди, попробуй, — как же, найдешь его!
Другие стихи этого автора
Всего: 107Некрасивых женщин не бывает
Евгений Долматовский
Некрасивых женщин не бывает, Красота их — жизни предисловье, Но его нещадно убивают Невниманием, нелюбовью. Не бывает некрасивых женщин, Это мы наносим им морщины, Если раздражителен и желчен Голос ненадежного мужчины. Сделать вас счастливыми — непросто, Сделать вас несчастными — несложно, Стройная вдруг станет ниже ростом, Если чувство мелочно и ложно. Но зато каким великолепьем Светитесь, лелеемые нами, Это мы, как скульпторы вас лепим Грубыми и нежными руками.
Моя любимая
Евгений Долматовский
Я уходил тогда в поход, В далекие края. Платком взмахнула у ворот Моя любимая. Второй стрелковый храбрый взвод Теперь моя семья. Поклон-привет тебе он шлет, Моя любимая. Чтоб дни мои быстрей неслись В походах и боях, Издалека мне улыбнись, Моя любимая. В кармане маленьком моем Есть карточка твоя. Так, значит, мы всегда вдвоем, Моя любимая.
Сказка о звезде
Евгений Долматовский
Золотые всплески карнавала, Фейерверки на Москва-реке. Как ты пела, как ты танцевала В желтой маске, в красном парике! По цветной воде скользили гички, В темноте толпились светляки. Ты входила,и на поле «Смычки» Оживали струны и смычки. Чья-то тень качнулась вырезная, Появился гладенький юнец. Что меня он лучше — я не знаю. Знаю только, что любви конец. Смутным сном уснет Замоскворечье,и тебя он уведет тайком, Бережно твои накроет плечи Угловатым синим пиджаком. Я уйду, забытый и влюбленный, И скажу неласково: «Пока». Помашу вам шляпою картонной, Предназначенной для мотылька. Поздняя лиловая картина: За мостами паровоз поет. Человек в костюме арлекина По Арбатской Площади идет. Он насвистывает и тоскует С глупой шляпою на голове. Вдруг он видит блестку золотую, Спящую на синем рукаве. Позабыть свою потерю силясь, Малой блестке я сказал: — Лети! И она летела, как комета, Долго и торжественно, и где-то В темных небесах остановилась, Не дойдя до Млечного Пути.
Ветерок метро
Евгений Долматовский
В метро трубит тоннеля темный рог. Как вестник поезда, приходит ветерок. Воспоминанья всполошив мои, Он только тронул волосы твои. Я помню забайкальские ветра И как шумит свежак — с утра и до утра. Люблю я нежный ветерок полей. Но этот ветер всех других милей. Тебя я старше не на много лет, Но в сердце у меня глубокий след От времени, где новой красотой Звучало «Днепрострой» и «Метрострой», Ты по утрам спускаешься сюда, Где даже легкий ветер — след труда. Пусть гладит он тебя по волосам, Как я б хотел тебя погладить сам.
Письмо
Евгений Долматовский
Вчера пятнадцать шли в наряд. Четырнадцать пришли назад. Обед был всем бойцам постыл. Четырнадцать ложились спать. Была пуста одна кровать. Стоял, уставший от хлопот, У изголовья пулемет. Белея в темно-синей мгле, Письмо лежало на столе. Над неоконченной строкой Сгущались горе и покой. Бойцы вставали поутру И умывались на ветру. И лишь на полочке одной Остался порошок зубной. Наш экспедитор шел пешком В штаб с недописанным письмом. О, если б вам, жена и мать, Того письма не получать!
Комсомольская площадь
Евгений Долматовский
Комсомольская площадь — вокзалов созвездье. Сколько раз я прощался с тобой при отъезде.Сколько раз выходил на асфальт раскаленный, Как на место свиданья впервые влюбленный.Хорошо машинистам, их дело простое: В Ленинграде — сегодня, а завтра — в Ростове.Я же с дальней дорогой знаком по-другому: Как уеду, так тянет к далекому дому.А едва подойду к дорогому порогу — Ничего не поделаешь — тянет в дорогу.Счастья я не искал: все мне некогда было, И оно меня, кажется, не находило.Но была мне тревожной и радостной вестью Комсомольская площадь — вокзалов созвездье.Расставанья и встречи — две главные части, Из которых когда-нибудь сложится счастье.
Герой
Евгений Долматовский
Легко дыша, серебряной зимой Товарищ возвращается домой. Вот, наконец, и материнский дом, Колючий садик, крыша с петушком. Он распахнул тяжелую шинель, И дверь за ним захлопнула метель. Роняет штопку, суетится мать. Какое счастье — сына обнимать. У всех соседей — дочки и сыны, А этот назван сыном всей страны! Но ей одной сгибаться от тревог И печь слоеный яблочный пирог. …Снимает мальчик свой высокий шлем, И видит мать, что он седой совсем.
Дачный поезд
Евгений Долматовский
Я все вспоминаю тот дачный поезд, Идущий в зеленых лесах по пояс, И дождь, как линейки в детской тетрадке, И юношу с девушкой на площадке. К разлуке, к разлуке ведет дорога… Он в новенькой форме, затянут строго; Мокры ее волосы после купанья, И в грустных глазах огонек прощанья. Как жаль, что вагоны несутся быстро И день угасает в дожде, как искра! Как жаль, что присматриваются соседи К безмолвной, взволнованной их беседе! Он держит ее золотые руки, Еще не умея понять разлуки, А ей этой ласки сегодня мало, Она и при всех бы поцеловала. Но смотрят соседи на юношу в форме, И поезд вот-вот подойдет к платформе, И только в туннеле — одна минута — От взглядов сокрытая часть маршрута. Вновь дождь открывается, как страница, И юноша пробует отстраниться. Он — воин. Ему, как мальчишке, стыдно, Что грустное счастье их очевидно. …А завтра ему уезжать далеко, До дальнего запада или востока. И в первом бою, на снегу, изрытом Свинцом и безжалостным динамитом, Он вспомнит тот дождик, Тот дачный поезд, Идущий в зеленых лесах по пояс. И так пожалеет, что слишком строго Промчалась прощальная их дорога.
Всегда я был чуть-чуть моложе
Евгений Долматовский
Всегда я был чуть-чуч моложе Друзей — товарищей своих, И словом искренним тревожил Серьезную повадку их: На взрослых мы и так похожи, А время любит молодых. А время шло в походном марше, И вот я постепенно стал И не моложе и не старше Тех многих, кто меня считал Мальчишкой и на Патриарших На длинных саночках катал. Мне четверть века. Я, конечно, Уже не самый молодой И больше не смотрю беспечно, Как над землею и водой Плывет таинственная вечность С далекой маленькой звездой. Нет, мне великое желанно — Знать все, чего не знал вчера, Чтоб жизнь, как парус Магеллана, Собой наполнили ветра, Чтоб открывать моря и страны, Чтоб мир вставал из-под пера. Я не грущу, что юность прожил, Ведь время взрослых подошло. Таится у орленка тоже Под пухом жесткое крыло. А быть чем старше, тем моложе — Искусство, а не ремесло.
Гроза
Евгений Долматовский
Хоть и не все, но мы домой вернулись. Война окончена. Зима прошла. Опять хожу я вдоль широких улиц По волнам долгожданного тепла. И вдруг по небу проползает рокот. Иль это пушек отдаленный гром? Сейчас по камню будет дождик цокать Иль вдалеке промчится эскадрон? Никак не можем мы сдружиться с маем, Забыть зимы порядок боевой — Грозу за канонаду принимаем С тяжелою завесой дымовой. Отучимся ль? А может быть, в июле По легкому жужжащему крылу Пчелу мы будем принимать за пулю, Как принимали пулю за пчелу? Так, значит, забывать еще не время О днях войны? И, может быть, опять Не дописав последних строк в поэме, Уеду (и тебе не привыкать!). Когда на броневых автомобилях Вернемся мы, изъездив полземли, Не спрашивайте, скольких мы убили,— Спросите раньше — скольких мы спасли.
Украине моей
Евгений Долматовский
Украина, Украйна, Украина, Дорогая моя! Ты разграблена, ты украдена, Не слыхать соловья.Я увидел тебя распятою На немецком штыке И прошел равниной покатою, Как слеза по щеке.В торбе путника столько горести, Нелегко пронести. Даже землю озябшей горстью я Забирал по пути.И леса твои, и поля твои — Все забрал бы с собой! Я бодрил себя смертной клятвою — Снова вырваться в бой. Ты лечила мне раны ласково, Укрывала, когда, Гусеничною сталью лязгая, Подступала беда. Все ж я вырвался, вышел с запада К нашим, к штабу полка, Весь пропитанный легким запахом Твоего молока. Жди теперь моего возвращения, Бей в затылок врага. Сила ярости, сила мщения, Как любовь, дорога. Наша армия скоро ринется В свой обратный маршрут. Вижу — конница входит в Винницу, В Киев танки идут. Мчатся лавою под Полтавою Громы наших атак. Наше дело святое, правое. Будет так. Будет так!
Олень
Евгений Долматовский
Июль зеленый и цветущий. На отдых танки стали в тень. Из древней Беловежской пущи Выходит золотой олень. Короною рогов ветвистых С ветвей сбивает он росу И робко смотрит на танкистов, Расположившихся в лесу. Молчат угрюмые солдаты, Весь мир видавшие в огне. Заряженные автоматы Лежат на танковой броне. Олений взгляд, прямой и юный, Как бы навеки удивлен, Ногами тонкими, как струны, Легко перебирает он. Потом уходит в лес обратно, Спокоен, тих и величав, На шкуре солнечные пятна С листвой пятнистою смешав.