Если мальчик конопат, Разве мальчик виноват, Что родился рыжим, конопатым? Но, однако, с малых лет Пареньку прохода нет, И кричат ехидные ребята:
— Рыжий! Рыжий! Конопатый! Убил дедушку лопатой — А он дедушку не бил, А он дедушку любил.
Вот он к деду. Ну, а дед Говорит ему в ответ: — У меня ведь тоже конопушки! Если выйду я во двор, Самому мне до сих пор Все кричат ехидные старушки:
«Рыжий! Рыжий! Конопатый! Убил дедушку лопатой». А я дедушку не бил, А я дедушку любил.
В небе солнышко горит И мальчишке говорит: — Я ведь тоже рыжим уродилось. Я ведь, если захочу, Всех подряд раззолочу. Ну-ка посмотри, что получилось!
Рыжий папа! Рыжий дед! Рыжим стал весь белый свет! Рыжий! Рыжий! Конопатый! Убил дедушку лопатой!
А если каждый конопат, Где на всех набрать лопат?!
Похожие по настроению
Ворчливая песенка
Александр Николаевич Вертинский
Тяжело таким, как я, «отсталым папам»: Подрастают дочки и сынки, И уже нас прибирают к лапам Эти юные большевики! Вот, допустим, выскажешь суждение. Может, ты всю жизнь над ним потел. Им- смешно. У них другое мнение. «Ты, отец, ужасно устарел». Виноват! Я — в ногу… А одышка — Это, так сказать, уже не в счет. Не могу ж я, черт возьми, вприпрыжку Забегать на двести лет вперед! Ну, конечно, спорить бесполезно. Отвечать им тоже ни к чему… Но упрямо, кротко и любезно Можно научить их кой-чему. Научить хотя б не зазнаваться И своих отцов не презирать, Как-то с нашим возрастом считаться, Как-то все же «старших» уважать. Их послушать- так они «большие», Могут целым миром управлять! Впрочем, замыслы у них такие, Что, конечно, трудно возражать.Ну и надо, в общем, соглашаться, Отходить в сторонку и молчать, Как-то с этим возрастом считаться, Как-то этих «младших» уважать. И боюсь я, что придется «папам» Уступить насиженный престол, Все отдать бесцеремонным лапам И пойти учиться… в комсомол!
Егор
Александр Введенский
Дует в поле ветер, Шумит сердитый бор. Жил да был на свете Пионер Егор. Под высокой елкой Как-то повстречал Он большого волка. Серый волк рычал. Он увидел волка, Взял его за хвост, Перекинул волка В речку через мост. К дому шел устало, Спешил Егор домой. Солнце догорало Где-то за горой. Он прошел недолго, Вечер настает. И увидел: Волга Перед ним течет. Он об эту Волгу Ног не замочил, Речку эту, Волгу Он перескочил. Он идет и слышит, Как дрожат листы, Ветер чуть колышет Темные кусты. А в кустах разбойник Достает ружье, Думает: спокойно Застрелю его. Но Егор от пули Прочь не убежал, Подскочил и пулю В кулаке зажал. Ночь уж на исходе. В поля пошли стада. К дому он подходит – Тут опять беда. В дом войти желает – Дым валит столбом. Видит он: пылает Деревянный дом. Он увидел пламя, Глубоко вздохнул, Дунул он на пламя – И пожар задул. Песню начинали Вместе мы, друзья, Врали, сочиняли Он, и ты, и я.
Сын
Борис Корнилов
Только голос вечером услышал, Молодой, весёлый, золотой, Ошалелый, выбежал — не вышел — Побежал за песенкой за той. Тосковать, любимая, не стану — До чего кокетливая ты, Босоногая, по сарафану Красным нарисованы цветы. Я и сам одетый был фасонно: Галифе парадные, ремни, Я начистил сапоги до звона, Новые, шевровые они. Ну, гуляли… Ну, поговорили, — По реке темнее и темней, — И уху на первое варили Мы из краснопёрых окуней. Я от вас, товарищей, не скрою: Нет вкусней по родине по всей Жаренных в сметане — на второе — Неуклюжих, пышных карасей. Я тогда у этого привала Подарил на платье кумачу. И на третье так поцеловала — Никаких компотов не хочу. Остальное молодым известно, Это было ночью, на реке, Птицы говорили интересно На своём забавном языке. Скоро он заплачет, милый, звонко, Падая в пушистую траву. Будет он похожий на сомёнка, Я его Семёном назову. Попрошу чужим не прикасаться, Побраню его и похвалю, Выращу здорового красавца, В лётчики его определю. Постарею, может, поседею, Упаду в тяжёлый, вечный сон, Но надежду всё-таки имею, Что меня не позабудет он.
Ода
Борис Рыжий
*Скажу, рысак! А. П.* Ночь. Звезда. Милицанеры парки, улицы и скверы объезжают. Тлеют фары италийских «жигулей». Извращенцы, как кошмары, прячутся в тени аллей. Четверо сидят в кабине. Восемь глаз печально-синих. Иванов. Синицын. Жаров. Лейкин сорока двух лет, на ремне его «макаров». Впрочем, это пистолет. Вдруг Синицын: «Стоп, машина». Скверик возле магазина «соки-воды». На скамейке человек какой-то спит. Иванов, Синицын, Лейкин, Жаров: вор или бандит? Ночь. Звезда. Грядет расплата. На погонах кровь заката. «А, пустяк, — сказали только, выключая ближний свет, — это пьяный Рыжий Борька, первый в городе поэт».
Помидор
Борис Владимирович Заходер
В огороде Помидор Взгромоздился на забор: Притворяется, Негодник, Будто сам он — Огородник! Ай-ай-ай, Помидор! Стыд тебе и позор! Возмутилась тетя Репа: — Это глупо и нелепо! — Ай-ай-ай, Помидор! Стыд тебе и позор! Крикнул дядя Огурец: — Безобразник! Сорванец! — Ай-ай-ай, Помидор! Стыд тебе и позор! Огорчился старый Лук: — Не терплю подобных штук! — Ай-ай-ай, Помидор! Стыд тебе и позор! Покраснел сорванец, Устыдился наконец — И скатился Чин по чину К огороднику В корзину!
Простая песенка Булата
Евгений Александрович Евтушенко
Простая песенка Булата всегда со мной. Она ни в чём не виновата перед страной. Поставлю старенькую запись и ощущу к надеждам юношеским зависть и загрущу. Где в пыльных шлемах комиссары? Нет ничего, и что-то в нас под корень самый подсечено. Всё изменилось — жизнь и люди, любимой взгляд, и лишь оскомина иллюзий во рту, как яд. Нас эта песенка будила, открыв глаза. Она по проволке ходила и даже — за. Эпоха петь нас подбивала. Толкает вспять. Не запевалы — подпевалы нужны опять. Но ты, мой сын, в пыли архивов иной Руси найди тот голос, чуть охриплый, и воскреси. Он зазвучит из дальней дали сквозь все пласты, и ты пойми, как мы страдали, и нас прости.
Взвился рыжий, ближе
Илья Эренбург
Взвился рыжий, ближе! Ближе! И в осенний бурелом Из груди России выжег Даже память о былом.Он нашел у двоеверки, Глубоко погребено, В бурдюке глухого сердца Италийское вино.На костре такой огромной, Оглушающей мечты Весело пылают бревна Векового Калиты.Нет, не толп суровый ропот, А вакхический огонь Лижет новых протопопов Просмоленную ладонь.Страшен хор задорных девок: Не видать в ночи лица, Только зреют грозди гнева Под овчиною отца.Разъяренная Россия! Дых — угрюмый листобой, В небе косы огневые, Расплетенные судьбой.Но из глаз больших и серых, Из засушливых полей Высекает древний Эрос Лиры слезный водолей.
На припеке цветик алый
Николай Клюев
На припеке цветик алый Обезлиствел и поблек — Свет-детина разудалый От зазнобушки далек.Он взвился бы буйной птицей Цепи-вороги крепки, Из темницы до светлицы Перевалы далеки.Призапала к милой стежка, Буреломом залегла. За окованным окошком — Колокольная игла.Всё дозоры да запоры, Каземат — глухой капкан… Где вы, косы — темны боры, Заряница — сарафан?В белоструганой светелке Кто призарился на вас, На фату хрущата шелка, На узорный канифас?Заручился кто от любы Скатным клятвенным кольцом: Волос — зарь, малина — губы, В цвет черемухи лицом?..Захолонула утроба, Кровь, как цепи, тяжела… Помяни, душа-зазноба, Друга — сизого орла!Без ножа ему неволя Кольца срезала кудрей, Чтоб раздольней стало поле, Песня-вихорь удалей.Чтоб напева ветровова Не забыл крещеный край… Не шуми ты, мать-дуброва, Думу думать не мешай!
Дедова песенка
Сергей Клычков
Боронил дед зараня Под весенний гром, Рано рожь-боярыня Вышла из хором!.. Пред ея палатою С горы под уклон Вывел рать кудлатую Полководец-лен! Лен, мой лен! Мой зеленый лен!Зорил с заряницею, Сеял из кошла, Рожь с княжной-пшеницею На гумно пришла! Гости меж овинами, Шапки на бекрень! Здравствуй лен с новинами, С бражкою ячмень! Лен, мой лен! Ой, зеленый лен!Заварит дед солоду На весь белый свет — Пелось, пилось смолоду: Ой-ли, люли, дед! Не твоя ли пашенка Средь поля пуста, Пашенка-монашенка, Пустырь-сирота! Лен, мой лен! Ой-ли, люли, лен!
Паренёк
Ярослав Смеляков
Рос мальчишка, от других отмечен только тем, что волосы мальца вились так, как вьются в тихий вечер ласточки у старого крыльца. Рос парнишка, видный да кудрявый, окруженный ветками берез; всей деревни молодость и слава — золотая ярмарка волос. Девушки на улице смеются, увидав любимца своего, что вокруг него подруги вьются, вьются, словно волосы его. Ах, такие волосы густые, что невольно тянется рука накрутить на пальчики пустые золотые кольца паренька. За спиной деревня остается,— юноша уходит на войну. Вьется волос, длинный волос вьется, как дорога в дальнюю страну. Паренька соседки вспоминают в день, когда, рожденная из тьмы, вдоль деревни вьюга навевает белые морозные холмы. С орденом кремлевским воротился юноша из армии домой. Знать, напрасно черный ворон вился над его кудрявой головой. Обнимает мать большого сына, и невеста смотрит на него… Ты развейся, женская кручина, завивайтесь, волосы его!
Другие стихи этого автора
Всего: 51Берегите игрушки
Эдуард Николавевич Успенский
У коляски нет колёс, У ежа отклеен нос, Стали чёрными цыплята, А из мишки лезет вата. Были новыми игрушки, А сейчас они старушки. Так давайте поскорей Взяли кисточки и клей, Нитки, катушки И вылечим игрушки.
Экологическая идиллия
Эдуард Николавевич Успенский
Представляете — июнь! Благодать, куда ни плюнь. Светло-розовый лужок, Желтенькая речка… Вылезли на бережок Два желтых человечка. Синий дождичек пошел, Синим все покрасил, Выпал сладкий порошок, Лужицы заквасил. Я стою в дурманчике, Очень, очень рад. Предо мной в туманчике Летний детский сад. Дети все нарядные И в комбинезонах. В них работать можно В запрещенных зонах. Няни детям раздадут Всем противогазы. И они гулять пойдут, Не боясь заразы. Вот собачка бегает И трясет рогами, Пробежала курочка С четырьмя ногами. Капли свежей ртути, тишь… Благодать в июне, Целый день себе стоишь И пускаешь слюни.
Академик Иванов
Эдуард Николавевич Успенский
Всем известный математик Академик Иванов Ничего так не боялся, Как больниц и докторов. Он мог погладить тигра По шкуре полосатой. Он не боялся встретиться На озере с пиратами. Он только улыбался Под дулом пистолета, Он запросто выдерживал Два действия балета. Он не боялся темноты, Он в воду прыгал с высоты Два метра с половиной… Но вот однажды вечером Он заболел ангиной. И надо вызывать скорей Врача из «неотложки», А он боится всех врачей, Как мышь боится кошки. Но соседский мальчик Вова Хочет выручить больного. Поднимает трубку он, Трубку телефонную, И звонит по телефону В клинику районную: — Пришлите нам, пожалуйста, Доктора с машиной — Академик Иванов Заболел ангиной. Самый страшный Врач больницы Взял свой самый Страшный шприц, и Самый страшный Свой халат, и Самый страшный бинт, И вату, И сестру взял старшую — Самую страшную. И из ворот больницы Уже машина мчится. Один звонок, Другой звонок. И доктор входит на порог. Вот подходит он к кровати, Где известный математик Пять минут назад лежал, А больного нет — сбежал!!! Может, он залез в буфет? Спрятался под ванной? Даже в печке его нет. Как это ни странно. Перерыли все вокруг, А он спрятался в сундук И глядит на врача Через дырку для ключа. Доктор смотрит на жильцов: — Где больной, в конце концов? Я приехал для лечения, А не для развлечения; Если не найду сейчас Вашего больного, Должен буду вылечить Кого-нибудь другого. Выходи на середину Тот, кто вызывал машину! И он выложил на стол Шприц, касторку, валидол. Пять стеклянных ампул И кварцевую лампу! У жильцов при виде шприца Сразу вытянулись лица: — Не шутили мы с врачом. Мы, ей-богу, ни при чем. Доктор хмурится сурово, Но вперед выходит Вова: — Лечите, — говорит, — меня. Вызывал машину я. — И врачу он в тот же миг Смело показал язык. Доктор зеркальце надел, Доктор Вову оглядел. Молоточком постучал, Головою покачал. — У тебя, — сказал он Вове, — Превосходное здоровье. Все же я перед дорогой Полечу тебя немного: Дам тебе малины, Меда, апельсинов, А еще печенье — Вот и все леченье! Соседи с восхищением Глядят на смельчака, Но тут открылась с грохотом Крышка сундука. И на удивление Доктора с сестрой, Выбрался оттуда Истинный больной: — Не привык я прятаться За чужие спины, Если рядом выдают Людям апельсины. И я вижу, что леченье — Не такое уж мученье. Слава добрым врачам! Слава мальчугану! Больше я в сундуке Прятаться не стану! — Это все пустяки! — Отвечает Вова. — Не бояться врачей — Что же тут такого! Если людям сказать, Могут засмеяться. ПАРИКМАХЕРЫ — Вот кого надо бояться!
Про Бабу Ягу
Эдуард Николавевич Успенский
Про Бабу-Ягу Говорят очень глупо: Нога костяная, Метелка да ступа. И руки кривые, И зубы торчком, И нос очень длинный И загнут крючком. Я облик сложившийся Быстро разрушу: Прошу заглянуть В мою чистую душу. И там вы такие откроете дали, Каких никогда и нигде Не видали. В душе я добра, Хороша, справедлива… Не так чтобы очень, Но все же красива. И в каждом я только Хорошее вижу, Я даже козявку В душе не обижу. Но если внутри я добра И прекрасна, То сверху, снаружи, Хитра и опасна. Я в жизни любого из вас Одолею, А то и убью… Но в душе пожалею…
Что у мальчиков в карманах
Эдуард Николавевич Успенский
Как у девочек на платье Есть кармашек для платка, И в руке девчонка держит На метро два пятака. Вот и весь ее багаж… Ну а что же мальчик наш? А у мальчика на платье Пять карманов или шесть. Носовой платок — не знаю, А рогатка точно есть. Авторучка, батарейки, Ремешок от телогрейки. Выключатель, зажигалка (Не работает, а жалко). Мел в коробочке и ластик, Пузырек и головастик. Он в бидоне находился, А бидончик прохудился, Чтоб теперь его спасти, Надо в речку отнести… Карандаш, перо, точилка, Гирька и увеличилка. В целлофане пирожок — Одному щенку должок… Вот каков он, мальчик наш, И каков его багаж. Для него и самосвала, Очевидно, будет мало. Дать ему для багажа Пять машин из гаража.
Разноцветная семейка
Эдуард Николавевич Успенский
Жил осьминог Со своей осьминожкой, И было у них Осьминожков немножко. Все они были Разного цвета: Первый — зеленый, Второй — фиолетовый, Третий — как зебра, Весь полосатый, Черные оба — Четвертый и пятый, Шестой — темно-синий От носа до ножек, Желтый-прежелтый — Седьмой осьминожек, Восьмой — Словно спелая ягода, Красный… Словом, не дети, А тюбики с краской. Была у детишек Плохая черта: Они как хотели Меняли цвета. Синий в минуту Мог стать золотистым, Желтый — коричневым Или пятнистым! Ну, а двойняшки, Четвертый и пятый, Все норовили Стать полосатыми, Быть моряками Мечтали двойняшки — А кто же видал моряка Без тельняшки? Вымоет мама Зеленого сына, Смотрит — А он не зеленый, а синий, Синего мама Еще не купала. И начинается Дело сначала. Час его трут О стиральную доску, А он уже стал Светло-серым в полоску. Нет, он купаться Нисколько не хочет, Просто он голову Маме морочит. Папа с детьми Обращается проще: Сложит в авоську И в ванне полощет. С каждым возиться — Не много ли чести? Он за минуту Их вымоет вместе. Но однажды камбала Маму в гости позвала, Чтобы с ней на глубине Поболтать наедине. Мама рано поднялась, Мама быстро собралась, А папа за детишками Остался наблюдать — Их надо было разбудить, Одеть, Умыть, И накормить, И вывести гулять. Только мама за порог — Малыши с кроватей скок, Стулья хвать, Подушки хвать — И давай воевать! Долго сонный осьминог Ничего понять не мог. Желтый сын Сидит в графине, По буфету скачет синий, А зеленый на люстре качается. Ничего себе день начинается! А близнецы, близнецы Взяли ножницы И иголкою острою Парус шьют из простыни. И только полосатый Один сидит в сторонке И что-то очень грустное Играет на гребенке, Он был спокойный самый. На радость папы с мамой. — Вот я вам сейчас задам! — Крикнул папа малышам. — Баловаться отучу! Всех подряд поколочу! Только как их отучить, Если их не отличить? Все стали полосатыми. Ни в чем не виноватыми! Пришла пора варить обед, А мамы нет, А мамы нет. Ну а папа — Вот беда! — Не готовил никогда! А впрочем, выход есть один. И папа мчится в магазин: — Я рыбий жир Сейчас куплю И ребятишек накормлю. Им понравится еда! Он ошибся, как всегда. Ничто так не пугает мир, Как всем известный Рыбий жир. Никто его не хочет пить — Ни дети и ни взрослые, И ребятишек накормить Им, право же, не просто. Полдня носился с ложками Отец за осьминожками: Кого ни разу не кормил, В кого пятнадцать ложек влил! Солнце греет Пуще печки, Папа дремлет На крылечке. А детишки-осьминожки Что-то чертят на дорожке: — Палка, Палка, Огуречик, Вот и вышел человечек, А теперь Добавим ножек — Получился осьминожек! Тишина на дне морском. Вот пробрался краб ползком. Круглый, словно сковородка. Скат проплыл, за ним треска. Всюду крутится селедка, Несоленая пока. Словом, все теперь в порядке. Но какой-то карапуз Где-то раздобыл рогатку И давай стрелять в медуз. Папа изловил стрелка И поколотил слегка. А это был вовсе Не папин сынок, А просто соседский Чужой осьминог. И папа чужой Говорит очень строго: — Я своих маленьких Пальцем не трогаю. С вами теперь поквитаться хочу. Дайте я вашего поколочу. — Ладно, берите Какого хотите, Только не очень-то уж Колотите. Выбрал себе осьминог малыша Взял и отшлепал его не спеша, Только глядит — А малыш темно-синий Стал почему-то вдруг Белым как иней. И закричал тогда папа чужой: — Батюшки-светы, Да это же мой! Значит, мы шлепали Только моих. Так что теперь Вы должны мне двоих! Ну, а в это время Дети-осьминожки Стайкою носились За одной рыбешкой… Налетели на порог И запутались в клубок. Папы стали синими, Папы стали белыми: — Что же натворили мы, Что же мы наделали? Перепутали детишек И теперь не отличишь их! Значит, как своих ушей Не видать нам малышей! — Вот что, — Говорит сосед, — Выхода другого нет! Давайте мы их попросту Разделим пополам: Половину я возьму, А половину — вам. — УРА! УРА! УРА! УРА! — Если б не безделица: Девятнадцать пополам, Кажется, не делится. Устали, измучились Обе семейки И рядышком сели На длинной скамейке, Ждут: — Ну когда ж Наши мамы вернутся? Мамы-то в детях Своих разберутся.
Матрешка
Эдуард Николавевич Успенский
Сидела в матрешке Другая матрешка И очень скучала Матрешка в матрешке. А в этой матрешке — «Матрешке в матрешке» — Сидела скучала Другая матрешка. Сидела скучала Другая матрешка Размером, конечно, Поменьше немножко. В матрешке «размером Поменьше немножко» Сидела матрешка Не больше горошка. Сидела матрешка Не больше горошка И тоже скучала Несчастная крошка. И что интересно В «несчастной той крошке» Еще разместились Четыре матрешки. Еще разместились Четыре матрешки, Примерно такие, Как мушки и мошки. Любому понятно, Что каждой матрешке Хотелось побегать В саду по дорожке, Хотелось в траве Поваляться немножко, Размять свои ручки, Размять свои ножки. Но что они Могут поделать, матрешки? У них деревянные Ручки и ножки. У них деревянные Ручки и ножки. Скучают матрешки И то понарошке.
Необычный слон
Эдуард Николавевич Успенский
Жил-был слон, Не громадный слон, А маленький, маленький, Маленький слон, Чуть-чуть побольше мышонка. Одуванчик над ним В небесах расцветал, А комар Вертолетом громадным жужжал. А трава для него — Просто лес, Просто лес. Просто сразу пропал, Если в чащу залез. Все жалели слона: — До чего же он мал! А слоненок об этом, Представьте, не знал. Потому что ночь для него была такая же Синяя-синяя, А звезды такие же Далекие-далекие, Как и для всех больших слонов.
Вера и Анфиса
Эдуард Николавевич Успенский
У девочки Веры теперь есть подружка, Она не котёнок, она не игрушка, Она иностранка, она интуристка, Она обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска. Её папа рад, и её мама рада. Другую сестрёнку рожать им не надо, Ведь есть иностранка, ведь есть интуристка, Ведь есть обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска. Их девочка Вера росла одинокой, Могла стать сердитой, могла стать жестокой. Теперь она вырастет доброю самой И станет, наверно, прекрасною мамой. Ведь есть иностранка, ведь есть интуристка, Ведь есть обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска.
Над нашей квартирой…
Эдуард Николавевич Успенский
Над нашей квартирой Собака живет. Лает собака И спать не дает. Спать не дает Нам. А над собакою Кошка живет. Мяукает кошка И спать не дает Спать не дает Собаке. Ну, а над кошкою Мышка живет. Мышка вздыхает И спать не дает. Спать не дает Кошке. Ночью по крыше Дождик стучит. Вот потому-то И мышка не спит, Мышка не спит Всю ночь. В небе печальные Тучи бегут. Тучи рыдают, И слезы текут, Слезы текут Дождем. А тучи обидел Маленький гром, Который по тучам Стучал кулаком, Стучал кулаком — Ба-бах!
Троллейбус
Эдуард Николавевич Успенский
Троллейбус всю неделю По городу катался. Троллейбус за неделю Ужасно измотался. И хочется троллейбусу В кровати полежать, Но вынужден троллейбус Бежать, Бежать, Бежать. Везет, Ввезет троллейбус Людей, Людей, Людей. И все его торопят: — Скорей, Скорей, Скорей! Но сколько ни спешил он И как он ни старался, Никто ему спасибо Сказать не догадался. Вот снова остановка, И вот опять бульвар. Бежит, бежит Троллейбус, Спешит, спешит Троллейбус, А слезы так и катятся И катятся из фар.
Стихотворение о любимом друге
Эдуард Николавевич Успенский
У меня что-то сердце щемит, Словно в нем поселился термит. Друг у меня был, Но он обо мне забыл. Звали его Андрей, Но кажется, и Сергей… И был мне Володя Кружков Ближе всех прочих дружков. Нет, не Кружков, а Квадратиков. И жили мы, как пара братиков. Сядем мы с ним на диван И я говорю: — Иван, Пойдем мы с тобою в тайгу, И я тебе помогу. Уехал он с мамой в Италию, И я так грущу по Виталию. Мне все говорят: — Бросьте, Забудьте об этом Косте. Не пишет тебе Клим, И ладно, и бог с ним. А может быть, в этом далеком краю Глеб мой ранен в тяжелом бою? А вдруг он сидит в Магадане С папой на чемодане? А там дуют сильные ветры И не продают конверты. Мне сейчас хорошо в Москве, А он там вдали и в тоске. Я сегодня весь день прогрущу И себя никуда не пущу.