Детство

На базаре ссорились торговки; Шелушилась рыбья чешуя; В этот день, в пыли, на Бугаевке В первый раз увидел солнце я… На меня столбы горячей пыли Сыпало оно сквозь зеленя; Я не помню, как скребли и мыли, В одеяла кутали меня… Я взрастал пшеничною опарой, Сероглазый, с белой головой, В бурьянах, за будкой квасовара, Видел ветер над сухой травой… Бабы ссорятся, проходят люди, Свищет поезд, и шумят кусты; Бугаевка! Никогда не будет Местности прекраснее, чем ты… И твое веселое наследство Принял я, и я навеки твой, — Ведь недаром прокатилось детство Звонким обручем по мостовой, И недаром в летние недели Я бродил на хуторах степных, И недаром джурбаи гремели, В клетках, над окошками пивных… Сколько лет… Уходит тень за тенью, И теперь сквозь бестолочь годов Начинается сердцебиенье У меня от свиста джурбаев… Бугаевка! Выйдешь на дорогу, А из степи древнею тоской По забытому степному богу Веет ветер, наплывает зной — Долетают дальние раскаты Грома — и повиснет тишина, Только, свистнув, суслик полосатый Встанет над колючками стерна, Только ястреб задрожит над стогом, Крыльями расплескивая зной, — И опять по жнитвам, по дорогам Тихо веет древностью степной. Может, это ничего не значит, Я не знаю, — только не уйти От платанов на пустынной даче, От степного славного пути… Ветер, ветер, бей по огородам Свеклу и подсолнухи; крути Дерезу; неистовым походом Проплыви поселки и пути… И сквозь ветер матушка проходит В хлев, в соломенный, коровий дух, Где скотина мордою поводит И в навозе роется петух… Матушка! Ты через двор щербатый Возвращаешься обратно в дом, И в руках твоих скрипят ушаты, Распираемые молоком… Свежий ветер мчит по Бугаевке Репухи и сохлое былье, И за ветром мчится на веревке Щелоком пропахшее белье… Свежим ветром сорвана с сарая, Свистом перепугана моим — раз! — И нет — кружит и плещет стая Голубей, прозрачная как дым… Поднялись — летят напропалую, Закрутились над коньком крыльца, Каждый голубь в свежесть голубую Штопором ввинтился до конца… Тяжело охотницкое дело — Шест в ладонь, — а ну еще наддай, И кричу я ввысь остервенело: «Кременчугские! — Не выдавай!»