Одиночество
Поверь мне: люди не поймут Твоей души до дна!.. Как полон влагою сосуд, — Она тоской полна.
Когда ты с другом плачешь, — знай: Сумеешь, может быть, Лишь две-три капли через край Той чаши перелить.
Но вечно дремлет в тишине Вдали от всех друзей, — Что там, на дне, на самом дне Больной души твоей.
Чужое сердце — мир чужой, И нет к нему пути! В него и любящей душой Не можем мы войти.
И что-то есть, что глубоко Горит в твоих глазах, И от меня — так далеко, Как звезды в небесах…
В своей тюрьме, — в себе самом, Ты, бедный человек, В любви, и в дружбе, и во всем Один, один навек!..
Похожие по настроению
Одиночество
Александр Александрович Блок
Река несла по ветру льдины, Была весна, и ветер выл. Из отпылавшего камина Неясный мрак вечерний плыл. И он сидел перед камином, Он отгорел и отстрадал И взглядом, некогда орлиным, Остывший пепел наблюдал. В вечернем сумраке всплывали Пред ним виденья прошлых дней, Будя старинные печали Игрой бесплотною теней. Один, один, забытый миром, Безвластный, но еще живой, Из сумрака былым кумирам Кивал усталой головой… Друзей бывалых вереница, Врагов жестокие черты, Любивших и любимых лица Плывут из серой темноты… Все бросили, забыли всюду, Не надо мучиться и ждать, Осталось только пепла груду Потухшим взглядом наблюдать… Куда неслись его мечтанья? Пред чем склонялся бедный ум? Он вспоминал свои метанья, Будил тревоги прежних дум… И было сладко быть усталым, Отрадно так, как никогда, Что сердце больше не желало Ни потрясений, ни труда, Ни лести, ни любви, ни славы, Ни просветлений, ни утрат… Воспоминанья величаво, Как тучи, обняли закат, Нагромоздили груду башен, Воздвигли стены, города, Где небосклон был желт и страшен, И грозен в юные года… Из отпылавшего камина Неясный сумрак плыл и плыл, Река несла по ветру льдины, Была весна, и ветер выл.
Позволь душе моей открыться пред тобою…
Александр Сергеевич Пушкин
Позволь душе моей открыться пред тобою И в дружбе сладостной отраду почерпнуть. Скучая жизнью, томимый суетою, Я жажду близ тебя, друг нежный, отдохнуть… Ты помнишь, милая,— зарею наших лет, Младенцы, мы любить умели… Как быстро, быстро улетели В кругу чужих, в немилой стороне, Я мало жил и наслаждался мало! И дней моих печальное начало Наскучило, давно постыло мне! К чему мне жизнь, я не рожден для счастья, Я не рожден для дружбы, для забав. избежав, Я хладно пил из чаши сладострастья.
Одиночество
Евгений Александрович Евтушенко
Как стыдно одному ходить в кинотеатры без друга, без подруги, без жены, где так сеансы все коротковаты и так их ожидания длинны! Как стыдно — в нервной замкнутой войне с насмешливостью парочек в фойе жевать, краснея, в уголке пирожное, как будто что-то в этом есть порочное… Мы, одиночества стесняясь, от тоски бросаемся в какие-то компании, и дружб никчемных обязательства кабальные преследуют до гробовой доски. Компании нелепо образуются — в одних все пьют да пьют, не образумятся. В других все заняты лишь тряпками и девками, а в третьих — вроде спорами идейными, но приглядишься — те же в них черты… Разнообразные формы суеты! То та, то эта шумная компания… Из скольких я успел удрать — не счесть! Уже как будто в новом был капкане я, но вырвался, на нем оставив шерсть. Я вырвался! Ты спереди, пустынная свобода… А на черта ты нужна! Ты милая, но ты же и постылая, как нелюбимая и верная жена. А ты, любимая? Как поживаешь ты? Избавилась ли ты от суеты; И чьи сейчас глаза твои раскосые и плечи твои белые роскошные? Ты думаешь, что я, наверно, мщу, что я сейчас в такси куда-то мчу, но если я и мчу, то где мне высадиться? Ведь все равно мне от тебя не высвободиться! Со мною женщины в себя уходят, чувствуя, что мне они сейчас такие чуждые. На их коленях головой лежу, но я не им — тебе принадлежу… А вот недавно был я у одной в невзрачном домике на улице Сенной. Пальто повесил я на жалкие рога. Под однобокой елкой с лампочками тускленькими, посвечивая беленькими туфельками, сидела женщина, как девочка, строга. Мне было так легко разрешено приехать, что я был самоуверен и слишком упоенно современен — я не цветы привез ей, а вино. Но оказалось все — куда сложней… Она молчала, и совсем сиротски две капельки прозрачных — две сережки мерцали в мочках розовых у ней. И, как больная, глядя так невнятно И, поднявши тело детское свое, сказала глухо: «Уходи… Не надо… Я вижу — ты не мой, а ты — ее…» Меня любила девочка одна с повадками мальчишескими дикими, с летящей челкой и глазами-льдинками, от страха и от нежности бледна. В Крыму мы были. Ночью шла гроза, и девочка под молниею магнийной шептала мне: «Мой маленький! Мой маленький!» — ладонью закрывая мне глаза. Вокруг все было жутко и торжественно, и гром, и моря стон глухонемой, и вдруг она, полна прозренья женского, мне закричала: «Ты не мой! Не мой!» Прощай, любимая! Я твой угрюмо, верно, и одиночество — всех верностей верней. Пусть на губах моих не тает вечно прощальный снег от варежки твоей. Спасибо женщинам, прекрасным и неверным, за то, что это было все мгновенным, за то, что их «прощай!» — не «до свиданья!», за то, что, в лживости так царственно горды, даруют нам блаженные страданья и одиночества прекрасные плоды.
Одиночество
Федор Иванович Тютчев
Из А. Ламартина Как часто, бросив взор с утесистой вершины, Сажусь задумчивый в тени древес густой, И развиваются передо мной Разнообразные вечерние картины! Здесь пенится река, долины красота, И тщетно в мрачну даль за ней стремится око; Там дремлющая зыбь лазурного пруда Светлеет в тишине глубокой. По темной зелени дерев Зари последний луч еще приметно бродит, Луна медлительно с полуночи восходит На колеснице облаков, И с колокольни одинокой Разнесся благовест протяжный и глухой; Прохожий слушает,— и колокол далекий С последним шумом дня сливает голос свой. Прекрасен мир! Но восхищенью В иссохшем сердце места нет!.. По чуждой мне земле скитаюсь сирой тенью, И мертвого согреть бессилен солнца свет. С холма на холм скользит мой взор унылый И гаснет медленно в ужасной пустоте; Но, ах, где встречу то, что б взор остановило? И счастья нет, при всей природы красоте!.. И вы, мои поля, и рощи, и долины, Вы мертвы! И от вас дух жизни улетел! И что мне в вас теперь, бездушные картины!.. Нет в мире одного — и мир весь опустел. Встает ли день, нощные ль сходят тени,— И мрак и свет противны мне… Моя судьба не знает изменений — И горесть вечная в душевной глубине! Но долго ль страннику томиться в заточенье. Когда на лучший мир покину дольный прах, Тот мир, где нет сирот, где вере исполненье, Где солнцы истинны в нетленных небесах?..
Беспокойно сегодня мое одиночество
Георгий Иванов
Беспокойно сегодня мое одиночество — У портрета стою — и томит тишина… Мой прапрадед Василий — не вспомню я отчества — Как живой, прямо в душу глядит с полотна.Темно-синий камзол отставного военного, Арапчонок у ног и турецкий кальян. В заскорузлой руке — серебристого пенного Круглый ковш. Только, видно, помещик не пьян.Хмурит брови седые над взорами карими, Опустились морщины у темного рта. Эта грудь, уцелев под столькими ударами Неприятельских шашек,— тоской налита.Что ж? На старости лет с сыновьями не справиться, Иль плечам тяжелы прожитые года, Иль до смерти мила крепостная красавица, Что завистник-сосед не продаст никогда?Нет, иное томит. Как сквозь полог затученный Прорезается белое пламя луны,— Тихий призрак встает в подземельи замученной Неповинной страдалицы — первой жены.Не избыть этой муки в разгуле неистовом, Не залить угрызения влагой хмельной… Запершись в кабинете — покончил бы выстрелом С невеселою жизнью,— да в небе темно.И теперь, заклейменный семейным преданием, Как живой, как живой, он глядит с полотна, Точно нету прощенья его злодеяниям И загробная жизнь, как земная,— черна.
Как скучно в «одиночке», вечер длинный
Илья Эренбург
Как скучно в «одиночке», вечер длинный, А книги нет. Но я мужчина, И мне семнадцать лет. Я, «Марсельезу» напевая, Ложусь лицом к стене. Но отдаленный гул трамвая Напоминает мне, Что есть Остоженка, и в переулке Наш дом, И кофе с молоком, и булки, И мама за столом. Темно в передней и в гостиной, Дуняша подает обед… Как плакать хочется! Но я мужчина, И мне семнадцать лет…
Да, я один, меня не понимают
Константин Аксаков
Да, я один, меня не понимают, И людям-братьям я чужой. Напрасно высказать себя стараюсь: Для них не внятен голос мой.Да, я один; так отрекусь от мира, Свои мечты в себе я заключу, И пусть, непонятый, в юдоли света Я жизнь свою пустынно провлачу.Да, я один; надежды разлетелись; Не передать, не высказать себя! Хоть грустно мне, но грусть моя спокойна, С покорностью свой жребий принял я.Пусть я один; но чудные мгновенья Ко мне зато слетают с вышины: Предчувствия, неясные виденья И грустные и радостные сны.
Грусть в тишине
Павел Александрович Катенин
Объято всё ночною тишиною, Луга в алмазах, темен лес, И город пожелтел под палевой луною, И звездным бисером унизан свод небес; Но влажные мои горят еще ресницы, И не утишилась тоска моя во мне; Отстал от песней я, отстал я от цевницы: Мне скучно одному в безлюдной стороне. Я живу, не живу, И, склонивши главу, Я брожу и без дум и без цели; И в стране сей пустой, Раздружившись с мечтой, Я подобен надломленной ели: И весна прилетит И луга расцветит, И калека на миг воскресает, Зеленеет главой, Но излом роковой Пробужденную жизнь испаряет; И, завидя конец, Половинный мертвец Понемногу совсем замирает!
С могучей страстию в мучительной борьбе
Владимир Бенедиктов
С могучей страстию в мучительной борьбе Печалью тайною душа моя томима. Зачем меня, друзья, зовёте вы к себе? К чему в свой круг зовёте нелюдима? Мне будет чужд ваш светлый разговор; Утех не разделю я младости игривой; Я буду между вас сидеть потупя взор, Недвижный, мрачный, молчаливой. Хотите ль вы, чтоб я в день пирный представлял Собою скучный день похмелья, И краски вашего веселья Своим уныньем оттенял? Хотите ли вы ту, кого назвать не смею, С улыбкой шалости при мне именовать, И лёгкой шуткою своею Мне сердце сжатое терзать? Ваш резвый смех, о ветреные други, Усилит, растравит души моей недуги, — И тщетно, бурные, вы подадите мне Фиал с игрою звёзд в мятежной глубине: На ласку дружескую вашу Тогда, обиженный, я с злостию взгляну И сладким нектаром наполненную чашу От уст иссохших оттолкну! Я не найду в ней упоенья, Я жажды пламенной вином не утолю; Я чувства вечного в себе не оскорблю Призывом суетным минутного забвенья! Пируйте же, друзья! — Мне дорог ваш помин, Но чуждо мне бывалое веселье. Уйдите от меня! — Пускай в пустынной келье Останусь я — один! Один!.. Один!.. Мне милый образ блещет, И струны тайные в груди моей дрожат, Перо услужливо трепещет, И строки звучные горят!
Двое рядом притихли в ночи
Юлия Друнина
Двое рядом притихли в ночи, Друг от друга бессонницу пряча. Одиночество молча кричит, Мир дрожит от безмолвного плача. Мир дрожит от невидимых слез, Эту горькую соль не осушишь. Слышу SOS, исступленное SOS — Одинокие мечутся души. И чем дольше на свете живем, Тем мы к истине ближе жестокой: Одиночество страшно вдвоем, Легче попросту быть одинокой…
Другие стихи этого автора
Всего: 110С потухшим факелом мой гений отлетает…
Дмитрий Мережковский
С потухшим факелом мой гений отлетает, Погас на маяке дрожащий огонек, И сердце без борьбы, без жалоб умирает, Как холодом ночным обвеянный цветок. Меня безумная надежда утомила: Я ждал, так долго ждал, что если бы теперь Исполнилась мечта, взошло мое светило — Как филина заря, меня бы ослепила В сияющий эдем отворенная дверь. Весь пыл души моей истратил я на грезы — Когда настанет жизнь, мне нечем будет жить. Я пролил над мечтой восторженные слезы — Когда придет любовь, не хватит сил любить!
Успокоенные
Дмитрий Мережковский
Успокоенные Тени, Те, что любящими были, Бродят жалобной толпой Там, где волны полны лени, Там, над урной мертвой пыли, Там, над Летой гробовой. Успокоенные Тучи, Те, что днем, в дыханьи бури, Были мраком и огнем, — Там, вдали, где лес дремучий, Спят в безжизненной лазури В слабом отблеске ночном. Успокоенные Думы, Те, что прежде были страстью, Возмущеньем и борьбой, — Стали кротки и угрюмы, Не стремятся больше к счастью, Полны мертвой тишиной.
Кроткий вечер тихо угасает…
Дмитрий Мережковский
Кроткий вечер тихо угасает И пред смертью ласкою немой На одно мгновенье примиряет Небеса с измученной землей. В просветленной, трогательной дали, Что неясна, как мечты мои,— Не печаль, а только след печали, Не любовь, а только след любви. И порой в безжизненном молчаньи, Как из гроба, веет с высоты Мне в лицо холодное дыханье Безграничной, мертвой пустоты…
Мы бойцы великой рати!..
Дмитрий Мережковский
Мы бойцы великой рати! Дружно в битву мы пойдем. Не страшась тупых проклятий, Трудный путь ко счастью братии Грудью смелою пробьем! Юность, светлых упований Ты исполнена всегда: Будет много испытаний, Много тяжкого труда. Наши силы молодые Мы должны соединять, Чтоб надежды дорогие, Чтобы веру отстоять. Мы сплотимся нераздельно; Нам вождем сама любовь. Смело в битву!.. Не бесцельно Там прольется наша кровь… И, высоко поднимая Знамя истины святой, Ни пред чем не отступая, Смело ринемся мы в бой! Зло столетнее желанным Торжеством мы сокрушим И на поле ляжем бранном С упованием живым, Что потомки славой гордой Воскресят наш честный труд И по нашим трупам твердо К счастью верному пойдут!.»
Поэту наших дней
Дмитрий Мережковский
Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя. До скорбных дум твоих кому какое дело? Твердить былой напев ты можешь про себя, — Его нам слушать надоело… Не каждый ли твой стих сокровища души За славу мнимую безумно расточает, — Так за глоток вина последние гроши Порою пьяница бросает. Ты опоздал, поэт: нет в мире уголка, В груди такого нет блаженства и печали, Чтоб тысячи певцов об них во все века Во всех краях не повторяли. Ты опоздал, поэт: твой мир опустошен — Ни колоса в полях, на дереве ни ветки; От сказочных пиров счастливейших времен Тебе остались лишь объедки… Попробуй слить всю мощь страданий и любви В один безумный вопль; в негодованьи гордом На лире и в душе все струны оборви Одним рыдающим аккордом, — Ничто не шевельнет потухшие сердца, В священном ужасе толпа не содрогнется, И на последний крик последнего певца Никто, никто не отзовется!
Две песни шута
Дмитрий Мережковский
I Если б капля водяная Думала, как ты, В час урочный упадая С неба на цветы, И она бы говорила: «Не бессмысленная сила Управляет мной. По моей свободной воле Я на жаждущее поле Упаду росой!» Но ничто во всей природе Не мечтает о свободе, И судьбе слепой Все покорно — влага, пламень, Птицы, звери, мертвый камень; Только весь свой век О неведомом тоскует И на рабство негодует Гордый человек. Но, увы! лишь те блаженны, Сердцем чисты те, Кто беспечны и смиренны В детской простоте. Нас, глупцов, природа любит, И ласкает, и голубит, Мы без дум живем, Без борьбы, послушны року, Вниз по вечному потоку, Как цветы, плывем. II То не в поле головки сбивает дитя С одуванчиков белых, играя: То короны и митры сметает, шутя, Всемогущая Смерть, пролетая. Смерть приходит к шуту: «Собирайся, Дурак, Я возьму и тебя в мою ношу, И к венцам и тиарам твой пестрый колпак В мою общую сумку я брошу». Но, как векша, горбун ей на плечи вскочил И колотит он Смерть погремушкой, — По костлявому черепу бьет, что есть сил, И смеется над бедной старушкой. Стонет жалобно Смерть: «Ой, голубчик, постой!» Но герой наш уняться не хочет; Как солдат в барабан, бьет он в череп пустой, И кричит, и безумно хохочет: «Не хочу умирать, не боюсь я тебя! Жизнь, и солнце, и смех всей душою любя, Буду жить-поживать, припевая: Гром побед отзвучит, красота отцветет, Но Дурак никогда и нигде не умрет, — Но бессмертна лишь глупость людская!»
Поэту
Дмитрий Мережковский
Не презирай людей! Безжалостной и гневной Насмешкой не клейми их горестей и нужд, Сознав могущество заботы повседневной, Их страха и надежд не оставайся чужд. Как друг, не как судья неумолимо-строгий, Войди в толпу людей и оглянись вокруг, Пойми ты говор их, и смутный гул тревоги, И стон подавленный невыразимых мук. Сочувствуй горячо их радостям и бедам, Узнай и полюби простой и темный люд, Внимай без гордости их будничным беседам И, как святыню, чти их незаметный труд. Сквозь мутную волну житейского потока Жемчужины на дне ты различишь тогда: В постыдной оргии продажного порока — Следы раскаянья и жгучего стыда, Улыбку матери над тихой колыбелью, Молитву грешника и поцелуй любви, И вдохновенного возвышенною целью Борца за истину во мраке и крови. Поймешь ты красоту и смысл существованья Не в упоительной и радостной мечте, Не в блесках и цветах, но в терниях страданья, В работе, в бедности, в суровой простоте. И, жаждущую грудь роскошно утоляя, Неисчерпаема, как нектар золотой, Твой подвиг тягостный сторицей награждая, Из жизни сумрачной поэзия святая Польется светлою, могучею струей.
De profundis
Дмитрий Мережковский
(Из дневника) …В те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне, и не будет. И если бы Господь не сократил тех дней, то не спаслась бы никакая плоть. (Ев. Марка, гл. XIII, 19, 20). **I УСТАЛОСТЬ** Мне самого себя не жаль. Я принимаю все дары Твои, о, Боже. Но кажется порой, что радость и печаль, И жизнь, и смерть — одно и то же. Спокойно жить, спокойно умереть — Моя последняя отрада. Не стоит ни о чем жалеть, И ни на что надеяться не надо. Ни мук, ни наслаждений нет. Обман — свобода и любовь, и жалость. В душе — бесцельной жизни след — Одна тяжелая усталость. **II DE PROFUNDIS** Из преисподней вопию Я, жалом смерти уязвленный: Росу небесную Твою Пошли в мой дух ожесточенный. Люблю я смрад земных утех, Когда в устах к Тебе моленья — Люблю я зло, люблю я грех, Люблю я дерзость преступленья. Мой Враг глумится надо мной: «Нет Бога: жар молитв бесплоден». Паду ли ниц перед Тобой, Он молвит: «Встань и будь свободен». Бегу ли вновь к Твоей любви, — Он искушает, горд и злобен: «Дерзай, познанья плод сорви, Ты будешь силой мне подобен». Спаси, спаси меня! Я жду, Я верю, видишь, верю чуду, Не замолчу, не отойду И в дверь Твою стучаться буду. Во мне горит желаньем кровь, Во мне таится семя тленья. О, дай мне чистую любовь, О, дай мне слезы умиленья. И окаянного прости, Очисти душу мне страданьем — И разум темный просвети Ты немерцающим сияньем!
Знаю сам, что я зол…
Дмитрий Мережковский
Знаю сам, что я зол, И порочен, и слаб; Что постыдных страстей Я бессмысленный раб. Знаю сам, что небес Приговор справедлив, На мученье и казнь Бедняка осудив. Но безжалостный рок Не хочу умолять, В страхе вечном пред ним Не могу трепетать… Кто-то создал меня, Жажду счастья вложил, — Чтоб достигнуть его, Нет ни воли, ни сил. И владычной рукой В океан бытия Грозной бури во власть Кто-то бросил меня. И бог весть для чего Мне томиться велел, Скуку, холод и мрак Мне назначив в удел. Нестерпима надежд И сомнений борьба… Уничтожь ты меня, Если нужно, судьба! Уничтожь! Но, молю, Поскорей, поскорей, Чтоб на плахе не ждать Под секирой твоей!.. «Ты не жил, не страдал, — Говорят мне в ответ, — Не видав, мудрено Разгадать божий свет. Ты с тоскою своей, Бедный отрок, смешон; Самомнения полн Твой ребяческий стон. Твоя скорбь — только тень, А гроза — впереди… Торопиться к чему? Подожди, подожди…» Не поймете вовек, Мудрецы-старики, Этой ранней борьбы, Этой юной тоски. Не откроет ваш взор Тайной язвы души, Что больнее горит В одинокой тиши.
Ты, бледная звезда, вечернее светило…
Дмитрий Мережковский
Из Альфреда Мюссэ Ты, бледная звезда, вечернее светило, В дворце лазуревом своем, Как вестница встаешь на своде голубом. Зачем же к нам с небес ты смотришь так уныло? Гроза умчалася, и ветра шум затих, Кудрявый лес блестит росою, как слезами, Над благовонными лугами Порхает мотылек на крыльях золотых. Чего же ищет здесь, звезда, твой луч дрожащий?.. Но ты склоняешься, ты гаснешь — вижу я — С улыбкою бежишь, потупив взор блестящий, Подруга кроткая моя! Слезинка ясная на синей ризе ночи, К холму зеленому сходящая звезда, Пастух, к тебе подняв заботливые очи, Ведет послушные стада. Куда ж стремишься ты в просторе необъятном? На берег ли реки, чтоб в камышах уснуть, Иль к морю дальнему направишь ты свой путь В затишье ночи благодатном, Чтоб пышным жемчугом к волне упасть на грудь? О, если умереть должна ты, потухая, И кудри светлые сокрыть в морских струях, — Звезда любви, молю тебя я: Перед разлукою, последний луч роняя, На миг остановись, помедли в небесах!
Франческа Римини
Дмитрий Мережковский
Порой чета голубок над полями Меж черных туч мелькнет перед грозою, Во мгле сияя белыми крылами; Так в царстве вечной тьмы передо мною Сверкнули две обнявшиеся тени, Озарены печальной красотою. И в их чертах был прежний след мучений, И в их очах был прежний страх разлуки, И в грации медлительных движений, В том, как они друг другу жали руки, Лицом к лицу поникнув с грустью нежной, Былой любви высказывались муки. И волновалась грудь моя мятежно, И я спросил их, тронутый участьем, О чем они тоскуют безнадежно, И был ответ: «С жестоким самовластьем Любовь, одна любовь нас погубила, Не дав упиться мимолетным счастьем; Но смерть — ничто, ничто для нас — могила, И нам не жаль потерянного рая, И муки в рай любовь преобразила, Завидуют нам ангелы, взирая С лазури в темный ад на наши слезы, И плачут втайне, без любви скучая. О, пусть Творец нам шлет свои угрозы, Все эти муки — слаще поцелуя, Все угли ада искрятся, как розы!» «Но где и как, — страдальцам говорю я, — Впервый меж вами пламень страстной жажды Преграды сверг, на цепи негодуя?» И был ответ: «Читали мы однажды Наедине о страсти Ланчелотта, Но о своей лишь страсти думал каждый. Я помню книгу, бархат переплета, Я даже помню, как в заре румяной Заглавных букв мерцала позолота. Открыты были окна, и туманный Нагретый воздух в комнату струился; Ронял цветы жасмин благоуханный. И мы прочли, как Ланчелотт склонился И, поцелуем скрыв улыбку милой, Уста к устам, в руках ее забылся. Увы! нас это место погубило, И в этот день мы больше не читали. Но сколько счастья солнце озарило!..» И тень умолкла, полная печали.
Помпея
Дмитрий Мережковский
I Беспечный жил народ в счастливом городке: Любил он красоту и дольней жизни сладость; Была в его душе младенческая радость. Венчанный гроздьями и с чашею в руке, Смеялся медный фавн, и украшали стену То хороводы муз, то пляшущий кентавр. В те дни умели жить и жизни знали цену: Пенатов бронзовых скрывал поникший лавр. В уютных домиках всё радовало чувство. Начертан был рукой художника узор Домашней утвари и кухонных амфор; У древних даже в том — великое искусство, Как столик мраморный поддерживает Гриф Когтистой лапою, свой острый клюв склонив. Их бани вознеслись, как царские чертоги, Во храмах мирные, смеющиеся боги Взирают на толпу, и приглашает всех К беспечной радости их благодатный смех. Здесь даже в смерти нет ни страха, ни печали: Под кипарисами могильный барельеф Изображает нимф и хоры сельских дев, И радость буйную священных вакханалий. И надо всем — твоя приветная краса, Воздушно-голубой залив Партенопеи! И дым Везувия над кровлями Помпеи, Не страшный никому, восходит в небеса, Подобный облаку, и розовый, и нежный, Блистая на заре улыбкой безмятежной. II Но смерть и к ним пришла: под огненным дождем, На город падавшим, под грозной тучей пепла Толпа от ужаса безумного ослепла: Отрады человек не находил ни в чем. Теряя с жизнью всё, в своих богов на веря, Он молча умирал, беспомощнее зверя. Подножья идолов он с воплем обнимал, Но Олимпийский бог, блаженный и прекрасный, Облитый заревом, с улыбкой безучастной На мраморном лице, моленьям не внимал. И гибло жалкое, беспомощное племя: Торжествовала смерть, остановилось время, Умолк последний крик... И лишь один горит Везувий в черной мгле, как факел Евменид. III Над городом века неслышно протекли, И царства рушились; но пеплом сохраненный, Доныне он лежит, как труп непогребенный, Среди безрадостной и выжженной земли. Кругом — последнего мгновенья ужас вечный, — В низверженных богах с улыбкой их беспечной, В остатках от одежд, от хлеба и плодов, В безмолвных комнатах и опустелых лавках И даже в ларчике с флаконом для духов, В коробочке румян, в запястьях и булавках; Как будто бы вчера прорыт глубокий след Тяжелым колесом повозок нагруженных, Как будто мрамор бань был только что согрет Прикосновеньем тел, елеем умащенных. Воздушнее мечты — картины на стене: Тритон на водяном чешуйчатом коне, И в ризах веющих божественные Музы; Здесь всё кругом полно могильной красоты, Не мертвой, не живой, но вечной, как Медузы Окаменелые от ужаса черты... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А в голубых волнах белеют паруса, И дым Везувия, красою безмятежной Блистая на заре, восходит в небеса Подобный облаку, и розовый, и нежный.