Дома и призраки людей
Дома и призраки людей — Всё в дымку ровную сливалось, И даже пламя фонарей В тумане мертвом задыхалось. И мимо каменных громад Куда-то люди торопливо, Как тени бледные, скользят, И сам иду я молчаливо, Куда — не знаю, как во сне, Иду, иду, и мнится мне, Что вот сейчас я, утомленный, Умру, как пламя фонарей, Как бледный призрак, порожденный Туманом северных ночей.
Похожие по настроению
Призрак
Анна Андреевна Ахматова
Зажжённых рано фонарей Шары висячие скрежещут, Все праздничнее, все светлей Снежинки, пролетая, блещут. И, ускоряя ровный бег, Как бы в предчувствии погони, Сквозь мягко падающий снег Под синей сеткой мчатся кони. И раззолоченный гайдук Стоит недвижно за санями, И странно царь глядит вокруг Пустыми светлыми глазами.
Дом
Демьян Бедный
Знавал я дом: От старости стоял, казалось, он с трудом И ждал разрухи верной. Хозяин в оны дни весьма любил пожить, И расточительность его была безмерной, А тут — пришлось тужить: Дом — ни продать, ни заложить, Жильцы — вразброд бежали, А кредиторы — жали, Грозили под конец судом. Хозяин их молил: «Заминка, братцы, в малом. В последний раз меня ссудите капиталом. Когда я новый дом Наместо старого построю, Доходами с него я все долги покрою». Вранье не всякому вредит: Хозяин получил кредит. А чтоб вранье хоть чем загладить, Он к дому старому почал подпорки ладить, Подлицевал его немного кирпичом, Кой-где скрепил подгнившие устои, Переменил обои И — смотрит богачом! Дом — только б не было насчет нутра огласки — По виду ж — ничего: жить можно без опаски. Тем временем пошла охота на жильцов: Хозяин нанял молодцов, Чтоб распускали слухи, Что в «новом» доме всё с заморских образцов: От притолок до изразцов; Покои все светлы и сухи; Жильцам — бесплатные услуги и дрова И даже — Живи в подвале, в бельэтаже — Всем честь одна и та же И равные права. Порядков новых-де хозяин наш поборник: Он для жильцов — всего послушный только дворник, Хозяева ж — они. А что насчет цены, Так дешевизне впрямь дивиться все должны. Для люда бедного вернее нет привадки, Как нагрузить ему посулами карман. Хоть были голоса, вскрывавшие обман: Снаружи, дескать, дом сырой, вчерашней кладки, Внутри же — весь прогнил, — На новые позарившись порядки, Жилец валил! Хозяин в бурное приходит восхищенье: «Сарай-то мой, никак, жилое помещенье!» Набит сарай битком Не только барами, но и простым народом. Трясет хозяин кошельком, Сводя расход с приходом. Как только ж удалося свесть Ему концы с концами, К расправе приступил он с черными жильцами: Пора-де голытьбе и время знать и честь, И чтоб чинить свои прорехи и заплаты, Ей след попроще бы искать себе палаты, Не забираться во дворец. Контрактов не было, так потому хитрец Мог проявить хозяйский норов И выгнать бедноту без дальних разговоров. А чтобы во «дворец» не лез простой народ, Он рослых гайдуков поставил у ворот И наказал швейцарам Давать проход лишь благородным барам, Чинам, помещикам, заводчику, купцу И рыхлотелому духовному лицу. Слыхали? Кончилась затея с домом скверно: Дом рухнул. Только я проверить не успел: Не дом ли то другой, а наш покуда цел. Что ж из того, что цел? Обвалится, наверно.
Номера домов, имена улиц
Илья Эренбург
Номера домов, имена улиц, Город мертвых пчел, брошенный улей. Старухи молчат, в мусоре роясь. Не придут сюда ни сон, ни поезд, Не придут сюда от живых письма, Не всхлипнет дитя, не грянет выстрел. Люди не придут. Умереть поздно. В городе живут мрамор и бронза. Нимфа слез и рек — тишина, сжалься!- Ломает в тоске мертвые пальцы, Маршалы, кляня века победу, На мертвых конях едут и едут, Мертвый голубок — что ему снится?- Как зерно, клюет глаза провидца. А город погиб. Он жил когда-то, Он бьется в груди забытых статуй.
Призраки
Иннокентий Анненский
И бродят тени, и молят тени: «Пусти, пусти!» От этих лунных осеребрений Куда ж уйти?Зеленый призрак куста сирени Прильнул к окну… Уйдите, тени, оставьте, тени, Со мной одну…Она недвижна, она немая, С следами слез, С двумя кистями сиреней мая В извивах кос…Но и неслышным я верен теням, И, как в бреду, На гравий сада я по ступеням За ней сойду…О бледный призрак, скажи скорее Мои вины, Покуда стекла на галерее Еще черны.Цветы завянут, цветы обманны, Но я… я — твой! В тумане холод, в тумане раны Перед зарей…
В тумане дни короче
Клара Арсенева
В тумане дни короче, И зори не видны. Оттиснул солнце зодчий На плоскости стены.Опять о сне возвратном Старик расскажет мне, И в переулке скатном Цветы в одном окне.Внизу дороги длинны, Уходят за реку, И сладок крик машины Оставшимся вверху.О, тихий день разлуки, Он скорби не принес, Но нет ритмичней муки — Сойти под шум колес.Душа свернется к ночи, И будет тень на мне… Как солнце любит зодчий Распятое в стене.
В домах
Константин Бальмонт
[I]М. Горькому.[/I] В мучительно-тесных громадах домов Живут некрасивые бледные люди, Окованы памятью выцветших слов, Забывши о творческом чуде. Всё скучно в их жизни. Полюбят кого, Сейчас же наложат тяжёлые цепи. «Ну, что же, ты счастлив?» — «Да что ж… Ничего…» О, да, ничего нет нелепей! И чахнут, замкнувшись в гробницах своих. А где-то по воздуху носятся птицы. Что птицы? Мудрей привидений людских Жуки, пауки и мокрицы. Всё цельно в просторах безлюдных пустынь, Желанье свободно уходит к желанью. Там нет заподозренных чувством святынь, Там нет пригвождений к преданью. Свобода! Свобода! Кто понял тебя, Тот знает, как вольны разливные реки. И если лавина несётся губя, Лавина прекрасна навеки. Кто близок был к смерти и видел её, Тот знает, что жизнь глубока и прекрасна. О, люди, я вслушался в сердце своё, И знаю, что ваше — несчастно! Да, если бы только могли вы понять… Но вот предо мною захлопнулись двери, И в клеточках гномы застыли опять, Лепечут: «Мы люди, не звери». Я проклял вас, люди. Живите впотьмах. Тоскуйте в размеренной чинной боязни. Бледнейте в мучительных ваших домах. Вы к казни идёте от казни!
Одно и тоже
Людмила Вилькина
Я сплю иль умерла — одно и то же. Кровать иль гроб, — но тесны мне они. Прервутся ли мелькающие дни, Иль вечность будет длить одно и то же. В домах у всех людей одно и то же. В домах мы узники — всегда одни. Дома людей — большие западни. В них жизнь и смерть почти одно и то же. Я в дом вошла в рассветный час, весной, Но мрак стоял за мёртвыми стенами. Я в дом вошла с небесными мечтами, Но погрузилась в бледный сон земной. Я в дом вошла с весельем и цветами, Но, плача, дверь захлопнулась за мной.
Дом
Николай Николаевич Асеев
Я дом построил из стихов!.. В нем окна чистого стекла,— там ходят тени облаков, что буря в небе размела. Я сам строку свою строгал, углы созвучьями крепил, венец к венцу строфу слагал до самых вздыбленных стропил. И вот под кровлею простой ко мне сошлись мои друзья, чьи голоса — но звук пустой, кого — не полюбить нельзя: Творцы родных, любимых книг, что мне окно открыли в мир; друзья, чья верность — не на миг, сошлись на новоселья пир. Летите в окна, облака, входите, сосны, в полный рост, разлейся, времени река,— мой дом открыт сиянью звезд!
Дом
Николай Степанович Гумилев
Тот дом, где я играл ребенком, Пожрал беспощадный огонь. Я сел на корабль золоченый, Чтоб горе мое позабыть. На дивно-украшенной флейте Играл я высокой луне. Но облаком легким прикрылась Луна, опечалена мной. Тогда я к горе обернулся, Но песни не шли мне на ум. Казалось, все радости детства Сгорели в погибшем дому. И мне умереть захотелось, И я наклонился к воде. Но женщина в лодке скользнула Вторым отраженьем луны. — И если она пожелает, И если позволит луна, Я дом себе новый построю В неведомом сердце ее.
У себя
Валерий Яковлевич Брюсов
Так все понятно и знакомо, Ко всем изгибам глаз привык; Да, не ошибся я, я — дома: Цветы обоев, цепи книг… Я старый пепел, не тревожу, — Здесь был огонь и вот остыл. Как змей на сброшенную кожу, Смотрю на то, чем прежде был. Пусть много гимнов не допето И не исчерпано блаженств, Но чую блеск иного света, Возможность новых совершенств! Меня зовет к безвестным высям В горах поющая весна, А эта груда женских писем И нежива, и холодна! Лучей зрачки горят на росах, Как серебром все залито… Ты ждешь меня у двери, посох! Иду! иду! со мной — никто!
Другие стихи этого автора
Всего: 110С потухшим факелом мой гений отлетает…
Дмитрий Мережковский
С потухшим факелом мой гений отлетает, Погас на маяке дрожащий огонек, И сердце без борьбы, без жалоб умирает, Как холодом ночным обвеянный цветок. Меня безумная надежда утомила: Я ждал, так долго ждал, что если бы теперь Исполнилась мечта, взошло мое светило — Как филина заря, меня бы ослепила В сияющий эдем отворенная дверь. Весь пыл души моей истратил я на грезы — Когда настанет жизнь, мне нечем будет жить. Я пролил над мечтой восторженные слезы — Когда придет любовь, не хватит сил любить!
Успокоенные
Дмитрий Мережковский
Успокоенные Тени, Те, что любящими были, Бродят жалобной толпой Там, где волны полны лени, Там, над урной мертвой пыли, Там, над Летой гробовой. Успокоенные Тучи, Те, что днем, в дыханьи бури, Были мраком и огнем, — Там, вдали, где лес дремучий, Спят в безжизненной лазури В слабом отблеске ночном. Успокоенные Думы, Те, что прежде были страстью, Возмущеньем и борьбой, — Стали кротки и угрюмы, Не стремятся больше к счастью, Полны мертвой тишиной.
Кроткий вечер тихо угасает…
Дмитрий Мережковский
Кроткий вечер тихо угасает И пред смертью ласкою немой На одно мгновенье примиряет Небеса с измученной землей. В просветленной, трогательной дали, Что неясна, как мечты мои,— Не печаль, а только след печали, Не любовь, а только след любви. И порой в безжизненном молчаньи, Как из гроба, веет с высоты Мне в лицо холодное дыханье Безграничной, мертвой пустоты…
Мы бойцы великой рати!..
Дмитрий Мережковский
Мы бойцы великой рати! Дружно в битву мы пойдем. Не страшась тупых проклятий, Трудный путь ко счастью братии Грудью смелою пробьем! Юность, светлых упований Ты исполнена всегда: Будет много испытаний, Много тяжкого труда. Наши силы молодые Мы должны соединять, Чтоб надежды дорогие, Чтобы веру отстоять. Мы сплотимся нераздельно; Нам вождем сама любовь. Смело в битву!.. Не бесцельно Там прольется наша кровь… И, высоко поднимая Знамя истины святой, Ни пред чем не отступая, Смело ринемся мы в бой! Зло столетнее желанным Торжеством мы сокрушим И на поле ляжем бранном С упованием живым, Что потомки славой гордой Воскресят наш честный труд И по нашим трупам твердо К счастью верному пойдут!.»
Поэту наших дней
Дмитрий Мережковский
Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя. До скорбных дум твоих кому какое дело? Твердить былой напев ты можешь про себя, — Его нам слушать надоело… Не каждый ли твой стих сокровища души За славу мнимую безумно расточает, — Так за глоток вина последние гроши Порою пьяница бросает. Ты опоздал, поэт: нет в мире уголка, В груди такого нет блаженства и печали, Чтоб тысячи певцов об них во все века Во всех краях не повторяли. Ты опоздал, поэт: твой мир опустошен — Ни колоса в полях, на дереве ни ветки; От сказочных пиров счастливейших времен Тебе остались лишь объедки… Попробуй слить всю мощь страданий и любви В один безумный вопль; в негодованьи гордом На лире и в душе все струны оборви Одним рыдающим аккордом, — Ничто не шевельнет потухшие сердца, В священном ужасе толпа не содрогнется, И на последний крик последнего певца Никто, никто не отзовется!
Две песни шута
Дмитрий Мережковский
I Если б капля водяная Думала, как ты, В час урочный упадая С неба на цветы, И она бы говорила: «Не бессмысленная сила Управляет мной. По моей свободной воле Я на жаждущее поле Упаду росой!» Но ничто во всей природе Не мечтает о свободе, И судьбе слепой Все покорно — влага, пламень, Птицы, звери, мертвый камень; Только весь свой век О неведомом тоскует И на рабство негодует Гордый человек. Но, увы! лишь те блаженны, Сердцем чисты те, Кто беспечны и смиренны В детской простоте. Нас, глупцов, природа любит, И ласкает, и голубит, Мы без дум живем, Без борьбы, послушны року, Вниз по вечному потоку, Как цветы, плывем. II То не в поле головки сбивает дитя С одуванчиков белых, играя: То короны и митры сметает, шутя, Всемогущая Смерть, пролетая. Смерть приходит к шуту: «Собирайся, Дурак, Я возьму и тебя в мою ношу, И к венцам и тиарам твой пестрый колпак В мою общую сумку я брошу». Но, как векша, горбун ей на плечи вскочил И колотит он Смерть погремушкой, — По костлявому черепу бьет, что есть сил, И смеется над бедной старушкой. Стонет жалобно Смерть: «Ой, голубчик, постой!» Но герой наш уняться не хочет; Как солдат в барабан, бьет он в череп пустой, И кричит, и безумно хохочет: «Не хочу умирать, не боюсь я тебя! Жизнь, и солнце, и смех всей душою любя, Буду жить-поживать, припевая: Гром побед отзвучит, красота отцветет, Но Дурак никогда и нигде не умрет, — Но бессмертна лишь глупость людская!»
Поэту
Дмитрий Мережковский
Не презирай людей! Безжалостной и гневной Насмешкой не клейми их горестей и нужд, Сознав могущество заботы повседневной, Их страха и надежд не оставайся чужд. Как друг, не как судья неумолимо-строгий, Войди в толпу людей и оглянись вокруг, Пойми ты говор их, и смутный гул тревоги, И стон подавленный невыразимых мук. Сочувствуй горячо их радостям и бедам, Узнай и полюби простой и темный люд, Внимай без гордости их будничным беседам И, как святыню, чти их незаметный труд. Сквозь мутную волну житейского потока Жемчужины на дне ты различишь тогда: В постыдной оргии продажного порока — Следы раскаянья и жгучего стыда, Улыбку матери над тихой колыбелью, Молитву грешника и поцелуй любви, И вдохновенного возвышенною целью Борца за истину во мраке и крови. Поймешь ты красоту и смысл существованья Не в упоительной и радостной мечте, Не в блесках и цветах, но в терниях страданья, В работе, в бедности, в суровой простоте. И, жаждущую грудь роскошно утоляя, Неисчерпаема, как нектар золотой, Твой подвиг тягостный сторицей награждая, Из жизни сумрачной поэзия святая Польется светлою, могучею струей.
De profundis
Дмитрий Мережковский
(Из дневника) …В те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне, и не будет. И если бы Господь не сократил тех дней, то не спаслась бы никакая плоть. (Ев. Марка, гл. XIII, 19, 20). **I УСТАЛОСТЬ** Мне самого себя не жаль. Я принимаю все дары Твои, о, Боже. Но кажется порой, что радость и печаль, И жизнь, и смерть — одно и то же. Спокойно жить, спокойно умереть — Моя последняя отрада. Не стоит ни о чем жалеть, И ни на что надеяться не надо. Ни мук, ни наслаждений нет. Обман — свобода и любовь, и жалость. В душе — бесцельной жизни след — Одна тяжелая усталость. **II DE PROFUNDIS** Из преисподней вопию Я, жалом смерти уязвленный: Росу небесную Твою Пошли в мой дух ожесточенный. Люблю я смрад земных утех, Когда в устах к Тебе моленья — Люблю я зло, люблю я грех, Люблю я дерзость преступленья. Мой Враг глумится надо мной: «Нет Бога: жар молитв бесплоден». Паду ли ниц перед Тобой, Он молвит: «Встань и будь свободен». Бегу ли вновь к Твоей любви, — Он искушает, горд и злобен: «Дерзай, познанья плод сорви, Ты будешь силой мне подобен». Спаси, спаси меня! Я жду, Я верю, видишь, верю чуду, Не замолчу, не отойду И в дверь Твою стучаться буду. Во мне горит желаньем кровь, Во мне таится семя тленья. О, дай мне чистую любовь, О, дай мне слезы умиленья. И окаянного прости, Очисти душу мне страданьем — И разум темный просвети Ты немерцающим сияньем!
Знаю сам, что я зол…
Дмитрий Мережковский
Знаю сам, что я зол, И порочен, и слаб; Что постыдных страстей Я бессмысленный раб. Знаю сам, что небес Приговор справедлив, На мученье и казнь Бедняка осудив. Но безжалостный рок Не хочу умолять, В страхе вечном пред ним Не могу трепетать… Кто-то создал меня, Жажду счастья вложил, — Чтоб достигнуть его, Нет ни воли, ни сил. И владычной рукой В океан бытия Грозной бури во власть Кто-то бросил меня. И бог весть для чего Мне томиться велел, Скуку, холод и мрак Мне назначив в удел. Нестерпима надежд И сомнений борьба… Уничтожь ты меня, Если нужно, судьба! Уничтожь! Но, молю, Поскорей, поскорей, Чтоб на плахе не ждать Под секирой твоей!.. «Ты не жил, не страдал, — Говорят мне в ответ, — Не видав, мудрено Разгадать божий свет. Ты с тоскою своей, Бедный отрок, смешон; Самомнения полн Твой ребяческий стон. Твоя скорбь — только тень, А гроза — впереди… Торопиться к чему? Подожди, подожди…» Не поймете вовек, Мудрецы-старики, Этой ранней борьбы, Этой юной тоски. Не откроет ваш взор Тайной язвы души, Что больнее горит В одинокой тиши.
Ты, бледная звезда, вечернее светило…
Дмитрий Мережковский
Из Альфреда Мюссэ Ты, бледная звезда, вечернее светило, В дворце лазуревом своем, Как вестница встаешь на своде голубом. Зачем же к нам с небес ты смотришь так уныло? Гроза умчалася, и ветра шум затих, Кудрявый лес блестит росою, как слезами, Над благовонными лугами Порхает мотылек на крыльях золотых. Чего же ищет здесь, звезда, твой луч дрожащий?.. Но ты склоняешься, ты гаснешь — вижу я — С улыбкою бежишь, потупив взор блестящий, Подруга кроткая моя! Слезинка ясная на синей ризе ночи, К холму зеленому сходящая звезда, Пастух, к тебе подняв заботливые очи, Ведет послушные стада. Куда ж стремишься ты в просторе необъятном? На берег ли реки, чтоб в камышах уснуть, Иль к морю дальнему направишь ты свой путь В затишье ночи благодатном, Чтоб пышным жемчугом к волне упасть на грудь? О, если умереть должна ты, потухая, И кудри светлые сокрыть в морских струях, — Звезда любви, молю тебя я: Перед разлукою, последний луч роняя, На миг остановись, помедли в небесах!
Франческа Римини
Дмитрий Мережковский
Порой чета голубок над полями Меж черных туч мелькнет перед грозою, Во мгле сияя белыми крылами; Так в царстве вечной тьмы передо мною Сверкнули две обнявшиеся тени, Озарены печальной красотою. И в их чертах был прежний след мучений, И в их очах был прежний страх разлуки, И в грации медлительных движений, В том, как они друг другу жали руки, Лицом к лицу поникнув с грустью нежной, Былой любви высказывались муки. И волновалась грудь моя мятежно, И я спросил их, тронутый участьем, О чем они тоскуют безнадежно, И был ответ: «С жестоким самовластьем Любовь, одна любовь нас погубила, Не дав упиться мимолетным счастьем; Но смерть — ничто, ничто для нас — могила, И нам не жаль потерянного рая, И муки в рай любовь преобразила, Завидуют нам ангелы, взирая С лазури в темный ад на наши слезы, И плачут втайне, без любви скучая. О, пусть Творец нам шлет свои угрозы, Все эти муки — слаще поцелуя, Все угли ада искрятся, как розы!» «Но где и как, — страдальцам говорю я, — Впервый меж вами пламень страстной жажды Преграды сверг, на цепи негодуя?» И был ответ: «Читали мы однажды Наедине о страсти Ланчелотта, Но о своей лишь страсти думал каждый. Я помню книгу, бархат переплета, Я даже помню, как в заре румяной Заглавных букв мерцала позолота. Открыты были окна, и туманный Нагретый воздух в комнату струился; Ронял цветы жасмин благоуханный. И мы прочли, как Ланчелотт склонился И, поцелуем скрыв улыбку милой, Уста к устам, в руках ее забылся. Увы! нас это место погубило, И в этот день мы больше не читали. Но сколько счастья солнце озарило!..» И тень умолкла, полная печали.
Помпея
Дмитрий Мережковский
I Беспечный жил народ в счастливом городке: Любил он красоту и дольней жизни сладость; Была в его душе младенческая радость. Венчанный гроздьями и с чашею в руке, Смеялся медный фавн, и украшали стену То хороводы муз, то пляшущий кентавр. В те дни умели жить и жизни знали цену: Пенатов бронзовых скрывал поникший лавр. В уютных домиках всё радовало чувство. Начертан был рукой художника узор Домашней утвари и кухонных амфор; У древних даже в том — великое искусство, Как столик мраморный поддерживает Гриф Когтистой лапою, свой острый клюв склонив. Их бани вознеслись, как царские чертоги, Во храмах мирные, смеющиеся боги Взирают на толпу, и приглашает всех К беспечной радости их благодатный смех. Здесь даже в смерти нет ни страха, ни печали: Под кипарисами могильный барельеф Изображает нимф и хоры сельских дев, И радость буйную священных вакханалий. И надо всем — твоя приветная краса, Воздушно-голубой залив Партенопеи! И дым Везувия над кровлями Помпеи, Не страшный никому, восходит в небеса, Подобный облаку, и розовый, и нежный, Блистая на заре улыбкой безмятежной. II Но смерть и к ним пришла: под огненным дождем, На город падавшим, под грозной тучей пепла Толпа от ужаса безумного ослепла: Отрады человек не находил ни в чем. Теряя с жизнью всё, в своих богов на веря, Он молча умирал, беспомощнее зверя. Подножья идолов он с воплем обнимал, Но Олимпийский бог, блаженный и прекрасный, Облитый заревом, с улыбкой безучастной На мраморном лице, моленьям не внимал. И гибло жалкое, беспомощное племя: Торжествовала смерть, остановилось время, Умолк последний крик... И лишь один горит Везувий в черной мгле, как факел Евменид. III Над городом века неслышно протекли, И царства рушились; но пеплом сохраненный, Доныне он лежит, как труп непогребенный, Среди безрадостной и выжженной земли. Кругом — последнего мгновенья ужас вечный, — В низверженных богах с улыбкой их беспечной, В остатках от одежд, от хлеба и плодов, В безмолвных комнатах и опустелых лавках И даже в ларчике с флаконом для духов, В коробочке румян, в запястьях и булавках; Как будто бы вчера прорыт глубокий след Тяжелым колесом повозок нагруженных, Как будто мрамор бань был только что согрет Прикосновеньем тел, елеем умащенных. Воздушнее мечты — картины на стене: Тритон на водяном чешуйчатом коне, И в ризах веющих божественные Музы; Здесь всё кругом полно могильной красоты, Не мертвой, не живой, но вечной, как Медузы Окаменелые от ужаса черты... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А в голубых волнах белеют паруса, И дым Везувия, красою безмятежной Блистая на заре, восходит в небеса Подобный облаку, и розовый, и нежный.