Перейти к содержимому

Плакальщицы

Демьян Бедный

Лишившись дочери любимой, Антигоны, Богач Филон, как должно богачу (Не скареду, я то сказать хочу), Устроил пышные на редкость похороны. «О матушка, скажи, как это понимать? — В смущенье молвила сквозь слезы дочь вторая. — Сестре-покойнице ужели не сестра я И ты — не мать, Что убиваться так по ней мы не умеем, Как эти женщины, чужие нам обеим? Их скорбь так велика И горе — очевидно, Что мне становится обидно: Зачем они сюда пришли издалека При нас оплакивать им чуждую утрату?» — «Никак, — вздохнула мать, — ты, дочь моя, слепа? Ведь это — плакальщиц наемная толпа, Чьи слезы куплены за дорогую плату!» В годину тяжких бед умейте отличать Скорбь тех, кто иль привык, иль вынужден молчать, От диких выкриков и воплей неуемных Кликуш озлобленных и плакальщиц наемных!

Похожие по настроению

Плудонис. Реквием

Александр Александрович Блок

Лежать и мне в земле сырой!.. Другой певец по ней пройдет. КозловСон мой храните, возницы! Тише влеките мой прах! Чтоб не встряхнуть колесницы Там, на курганных песках!.. Ветер, о чем твои муки? Лес, что ты тяжко шумишь? — Или, в томленьи разлуки, Ты мне «прости» говоришь? Ручеек! Твой поток Быстро в роще гнет цветок! Мой привет!.. Когда весною Будут юных звать мечтою Соловьи на берег твой, — Порастет мой холм травой. Помаленьку, шажком, Бледным вереском, песком Где игра была мне в радость, Где ребенку жизни сладость Улыбнулась за холмом, — Помаленьку, шажком! Чу! Точно теплой струею Дождик бежит по щеке: Матери сердце больное В жгучей изныло тоске. Матери счастье сулил я, Радости старческих дней, Горе взамен навалил я На? спину бедную ей. Мать, постой!.. Час-другой — Смерть придет и за тобой!.. Там, где тишиной небесной Насладится бестелесный, Там мы встретимся опять, — Потерпеть недолго, мать!.. Помаленьку, шажком Мы до цели добредем… Торопливо жизнь промчал я, Второпях и путь скончал я, — Так пора забыться сном… Помаленьку, шажком! Нет, не под звоны бокала, Не на паркетном полу, — Мать моя люльку качала В темном и дымном углу. Слезы стекали ручьями В полный до края сосуд; Верными были друзьями — Голод, да горе, да труд. Так умри, сяк умри — Только юностью гори; Лишь огонь любви горящей — Жизни свет животворящий, Всем нам, всем судьбою дан Мильды сладостный обман. Помаленьку, шажком, Тихим долом и леском!.. Уж звонят с клабища… Тише!.. Поднимайте гроб мой выше И несите в тихий дом Полегоньку, шажком! Кто на пути недвижимый, Бледный, как мрамор, застыл? — Братец мой! Братец любимый!.. Дорог ты в мире мне был!.. Стихли сердечные боли… Мы разлучились в пути… Здесь уж не встретимся боле, Выйди, скажи мне «прости». Замкнут круг — персть мне друг, Не ломай напрасно рук: Пусть, борьбой суровой свален В груду трупов и развалин, Пал товарищ боевой, — Всё разит и бьет живой. Помаленьку, шажком!.. Под дерновым бугорком Не тревожьте погребенных, Тягой жизни утомленных, Усыпленных сладким сном… Помаленьку, шажком! Ветками елок — могила, Зеленью дышит земля. Тихая пристань укрыла Сломленный стан корабля. Радость и горе простыли, Тяжкая смолкла борьба. Да и тебя ведь к могиле Гонит, счастливец, судьба! Человек про?жил век, В ночь уходит человек… Вот над бедною могилой Встал другой — с живою силой Мысль к великому стремит, — Час настал — и он зарыт. Полегоньку, шажком, В тихий дом, в подземный дом! — Пядь пути, еще мгновенье — И навек успокоенье Под дерновым холодком… Полегоньку, шажком! Милые! Кончено с вами: Сырость ложится на грудь; Здесь, в этой сумрачной яме, Горестный кончился путь. В белый песок испарится, Словно сугроб от лучей, Всё, чем борец веселится, — Мир величавый идей. Меркнет свет, солнца нет: Дверь скрипит за мной вослед; С шумом персть на гроб валится, Холм песчаный громоздится… Песня тихая, сквозь сон… Отдаленный, сонный звон… Помаленьку — уснем, Помаленьку — уснем…24 ноября — 1 декабря 1915

Две дочери подьячихъ

Александр Петрович Сумароков

Подьячій былъ, и былъ онъ доброй человѣкъ, Чево не слыхано во вѣкъ: Умъ рѣзвой Имѣлъ: Мужикъ былъ трезвой, И сверьхъ тово еще писать умѣлъ. Читатель етому конечно не повѣритъ, И скажетъ обо мнѣ: онъ нынѣ лицемѣритъ; А мой читателю отвѣтъ: Я правду доношу, хоть вѣрь, хоть нѣтъ: Что Хамово то племя, И что крапивно сѣмя, И что не возлетятъ ихъ души къ небѣсамъ, И что наперсники подьячія бѣсамъ, Я все то знаю самъ. Въ убожествѣ подьячева вѣкъ минулъ: Хотя подьячій сей работалъ день и ночь: По смерти онъ покннулъ Дочь, И могъ надежно тѣмъ при смерти онъ лаекаться, Что будетъ дочь ево въ вѣкъ по миру таскаться. Другой подьячій былъ, и взятки бралъ: Былъ пьяница, дуракъ, и грамотѣ не зналъ: Покинулъ дочь и тьму богатства онъ при смерти: Взяла богатство дочь, а душу взяли черти. Та дѣвка по миру таскается съ еумой: А ета чванится въ каретѣ. О Боже, Боже мой, Какая честности худая мзда на свѣтѣ!

Маленькие актрисы

Александр Николаевич Вертинский

Я знаю этих маленьких актрис, Настойчивых, лукавых и упорных, Фальшивых в жизни, ласковых в уборных, Где каждый вечер чей-то бенефис. Они грустят, влюбленные напрасно В самих себя — Офелий и Джульетт. Они давно и глубоко несчастны, В такой взаимности, увы, успеха нет. А рядом жизнь. Они не замечают, Что где-то есть и солнце, и любовь, Они в чужом успехе умирают И, умирая, воскресают вновь. От ревности, от этой жгучей боли Они стареют раз и навсегда И по ночам оплакивают роли, Которых не играли никогда. Я узнаю их по заметной дрожи Горячих рук, по блеску жадных глаз, Их разговор напоминает тоже Каких-то пьес знакомый пересказ. Трагически бесплодны их усилия, Но, твердо веря, что дождутся дня, Как бабочки, они сжигают крылья На холоде бенгальского огня. И, вынося привычные подносы, Глубоко затаив тоску и гнев, Они уже не задают вопросов И только в горничных играют королев.

Плач

Алексей Кольцов

На что мне, боже сильный, Дал смысл и бытие, Когда в стране изгнанья Любви и братства нет; Когда в ней вихри, бури И веют и шумят; И черные туманы Скрывают правды свет. Я думал: в мире люди Как ангелы живут, Я думал, в тайных мыслях Один у них закон: К тебе, царю небесный, Любовью пламенеть, И ближе им неимущим Без ропота души Последнюю копейку, Как братьям, уделять. А люди — те же звери: И холодны, и злы; Мишурное величье — Молебный их кумир, А золото и низость — Защитник их и бог. И ты, отец небесный, Не престаешь вседневно Щедроты лить на них. О, просвети мне мысли, Нерадостны они, И мудрости светильник Зажги в моей душе.

Полунощницы

Андрей Белый

Посвящается А.А. БлокуНа столике зеркало, пудра, флаконы, что держат в руках купидоны, белила, румяна… Затянута туго корсетом, в кисейном девица в ладоши забила, вертясь пред своим туалетом: «Ушла… И так рано!.. Заснет и уж нас не разгонит… Ах, котик!..» И к котику клонит свои носик и ротик… Щебечет другая нежнее картинки: Ма chere, дорогая — сережки, корсажи, ботинки! Уедем в Париж мы… Там спросим о ценах…» Блистают им свечи. Мелькают на стенах их фижмы и букли, и плечи… «Мы молоды были… Мы тоже мечтали, но кости заныли, прощайте!..» — старушка графиня сказала им басом… И все восклицали: «Нет, вы погадайте…» И все приседали, шуршали атласом «Ведь вас обучал Калиостро…» — «Ну, карты давайте…» Графиня гадает, и голос звучит ее трубный, очами сверкает так остро. «Вот трефы, вот бубны…» На стенах портреты… Столпились девицы с ужимками кошки. Звенят их браслеты, горят их сережки. Трясется чепец, и колышатся лопасти кофты. И голос звучит ее трубный: «Беги женихов ты… Любовь тебя свяжет и сетью опутает вервий. Гаси сантимента сердечного жар ты… Опять те же карты: Вот бубны, вот черви…» Вопросы… Ответы… И слушают чутко… Взирают со стен равнодушно портреты… Зажегся взор шустрый… Темно в переходах и жутко… И в залах на сводах погашены люстры… И в горнице тени трепещут… И шепчутся. «Тише, вот папа услышит, что дочки ладонями плещут, что возятся ночью, как мыши, и тешат свой норов… Вот папа пришлет к нам лакея „арапа“» Притихли, но поздно: в дали коридоров со светом в руках приближаются грозно. Шатаются мраки… Арапы идут и — о Боже! — вот шарканье туфель доносится грубо, смеются их черные рожи, алеют их губы, мелькают пунцовые фраки…

ПЛАТИ — покинем НАВСЕГДА уюты сладострастья

Давид Давидович Бурлюк

ПЛАТИ — покинем НАВСЕГДА уюты сладострастья. ПРОКИСШИЕ ОГНИ погаснут ряби век Носители участья Всем этим имя человек. Пускай судьба лишь горькая издевка Душа — кабак, а небо — рвань ПОЭЗИЯ — ИСТРЕПАННАЯ ДЕВКА а красота кощунственная дрянь.

Подражателям

Евгений Абрамович Боратынский

Когда, печалью вдохновенный, Певец печаль свою поет, Скажите: отзыв умиленный В каком он сердце не найдет? Кто, вековых проклятий жаден, Дерзнет осмеивать ее? Но для притворства всякий хладен, Плач подражательный досаден, Смешно жеманное вытье! Не напряженного мечтанья Огнем услужливым согрет — Постигнул таинства страданья Душемутительный поэт. В борьбе с тяжелою судьбою Познал он меру вышних сил, Сердечных судорог ценою Он выраженье их купил. И вот нетленными лучами Лик песнопевца окружен, И чтим земными племенами, Подобно мученику, он. А ваша муза площадная, Тоской заемною мечтая Родить участие в сердцах, Подобна нищей развращенной, Молящей лепты незаконной С чужим ребенком на руках.

Старая песенка

Константин Бальмонт

— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».

Слезная комплянта, ки пе тетр ву фера рир

Петр Вяземский

СЛЕЗНАЯ КОМПЛЯНТА, {1} КИ ПЕ ТЕТР ВУ ФЕРА РИР {2} Все женщины в прабабку Еву — Хитрят во сие и наяву. Он говорит: «Хочу в Женеву», Она в ответ: «Не жене ву». {3} То есть, пожалуйста, не суйтесь: К чему женироваться вам? Сидите дома, повинуйтесь Своим дряхлеющим годам. Вас видеть мне была б отрада, Но если всё в расчет принять, Быть может, я была бы рада Вас к черту, ангел мой, прогнать. И так довольна я судьбою: Ле мьё се ленеми дю бьян. {4} Боюсь, меня стихов ухою Замучите вы, как Демьян. Он плачет, а она… хохочет И говорит: «Ле гран папа, {5} Всё о Женеве он хлопочет, А я свое: «Же’не ее па»». {6} Декабрь 1865 С.-Петербург[1] 1 Complainte — жалоба (фр.). 2 Qui peut-etre vous faira rire — которая, быть может, заставит вас посмеяться (фр.). 3 Ne genez-vous — не затрудняйте себя (фр.) 4 Le mieux — c’est l’ennemi du bien — лучшее — враг хорошего (фр.). 5 Le grand papa — дедушка (фр.). 6 Je ne veux pas — не хочу (фр.).

Скорбь поэта

Владимир Бенедиктов

Нет, разгадав удел певца, Не назовешь его блаженным; Сиянье хвального венца Бывает тяжко вдохновенным. Видал ли ты, как в лютый час, Во мгле душевного ненастья, Тоской затворной истомясь, Людского ищет он участья? Движенья сердца своего Он хочет разделить с сердцами, — И скорбь высокая его Исходит звучными волнами, И люди слушают певца, Гремят их клики восхищенья, Но песни горестной значенья Не постигают их сердца. Он им поет свои утраты, И пламенем сердечных мук, Он, их могуществом объятый, Одушевляет каждый звук, — И слез их, слез горячих просит, Но этих слез он не исторг, А вот — толпа ему подносит Свой замороженный восторг.

Другие стихи этого автора

Всего: 158

Работнице

Демьян Бедный

Язык мой груб. Душа сурова. Но в час, когда так боль остра, Нет для меня нежнее слова, Чем ты — «работница-сестра». Когда казалось временами, Что силе вражьей нет числа, С какой отвагой перед нами Ты знамя красное несла! Когда в былые дни печали У нас клонилась голова, Какою верою звучали Твои бодрящие слова! Пред испытанья горькой мерой И местью, реющей вдали, Молю, сестра: твоею верой Нас подними и исцели!

С тревогой жуткою привык встречать я день

Демьян Бедный

С тревогой жуткою привык встречать я день Под гнетом черного кошмара. Я знаю: принесет мне утро бюллетень О тех, над кем свершилась кара, О тех, к кому была безжалостна судьба, Чей рано пробил час урочный, Кто дар последний взял от жизни — два столба, Вверху скрепленных плахой прочной. Чем ближе ночь к концу, тем громче сердца стук… Рыдает совесть, негодуя… Тоскует гневный дух… И, выжимая звук Из уст, искривленных злой судорогой мук, Шепчу проклятия в бреду я! Слух ловит лязг цепей и ржавой двери скрип… Безумный вопль… шаги… смятенье… И шум борьбы, и стон… и хрип, животный хрип… И тела тяжкое паденье! Виденья страшные терзают сердце мне И мозг отравленный мой сушат, Бессильно бьется мысль… Мне душно… Я в огне… Спасите! В этот час в родной моей стране Кого-то где-то злобно душат! Кому-то не раскрыть безжизненных очей: Остывший в петле пред рассветом, Уж не проснется он и утренних лучей Не встретит радостным приветом!..

О Демьяне Бедном, мужике вредном

Демьян Бедный

Поемный низ порос крапивою; Где выше, суше — сплошь бурьян. Пропало все! Как ночь, над нивою Стоит Демьян. В хозяйстве тож из рук все валится: Здесь — недохватка, там — изъян… Ревут детишки, мать печалится… Ох, брат Демьян! Строчит урядник донесение: «Так што нееловских селян, Ваш-бродь, на сходе в воскресение Мутил Демьян: Мол, не возьмем — само не свалится,- Один конец, мол, для крестьян. Над мужиками черт ли сжалится…» Так, так, Демьян! Сам становой примчал в Неелово, Рвал и метал: «Где? Кто смутьян? Сгною… Сведу со света белого!» Ох, брат Демьян! «Мутить народ? Вперед закается!.. Связать его! Отправить в стан!.. Узнаешь там, что полагается!» Ась, брат Демьян? Стал барин чваниться, куражиться: «Мужик! Хамье! Злодей! Буян!» Буян!.. Аль не стерпеть, отважиться? Ну ж, брат Демьян!..

Бывает час, тоска щемящая

Демьян Бедный

Бывает час: тоска щемящая Сжимает сердце… Мозг — в жару… Скорбит душа… Рука дрожащая Невольно тянется к перу… Всё то, над чем в часы томления Изнемогала голова, Пройдя горнило вдохновения, Преображается в слова. Исполненный красы пленительной, И буйной мощи, и огня, Певучих слов поток стремительный Переливается, звеня. Как поле, рдеющее маками, Как в блеске утреннем река, Сверкает огненными знаками Моя неровная строка. Звенит ее напев рыдающий, Гремит призывно-гневный клич. И беспощаден взмах карающий Руки, поднявшей грозный бич. Но — угасает вдохновение, Слабеет сердца тетива: Смирив нестройных дум волнение, Вступает трезвый ум в права, Сомненье точит жала острые, Души не радует ничто. Впиваясь взором в строки пестрые, Я говорю: не то, не то… И, убедясь в тоске мучительной, Косноязычие кляня, Что нет в строке моей медлительной Ни мощи буйной, опьянительной, Ни гордой страсти, ни огня, Что мой напев — напев заученный, Что слово новое — старо, Я — обессиленный, измученный, Бросаю в бешенстве перо!

Брату моему

Демьян Бедный

Порой, тоску мою пытаясь превозмочь, Я мысли черные гоню с досадой прочь, На миг печали бремя скину,— Запросится душа на полевой простор, И, зачарованный мечтой, рисует взор Родную, милую картину: Давно уж день. Но тишь в деревне у реки: Спят после розговен пасхальных мужики, Утомлены мольбой всенощной. В зеленом бархате далекие поля. Лучами вешними согретая, земля Вся дышит силою живительной и мощной. На почках гибких верб белеет нежный пух. Трепещет ласково убогая ракитка. И сердцу весело, и замирает дух, И ловит в тишине дремотной острый слух, Как где-то стукнула калитка. Вот говор долетел, — откуда, чей, бог весть! Сплелися сочный бас и голос женский, тонкий, Души восторженной привет — о Чуде весть, И поцелуй, и смех раскатистый и звонкий. Веселым говором нарушен тихий сон, Разбужен воздух бодрым смехом. И голос молодой стократно повторен По всей деревне гулким эхом. И вмиг всё ожило! Как в сказке, стали вдруг — Поляна, улицы и изумрудный луг Полны ликующим народом. Скликают девушки замедливших подруг. Вот — с песней — сомкнут их нарядно-пестрый круг, И правит солнце хороводом! Призывно-радостен торжественный трезвон. Немых полей простор бескрайный напоен Певцов незримых звучной трелью. И, набираясь сил для будущих работ, Крестьянский люд досуг и душу отдает Тревогой будничных забот Не омраченному веселью. …О брат мой! Сердце мне упреком не тревожь! Пусть краски светлые моей картины — ложь! Я утолить хочу мой скорбный дух обманом, В красивом вымысле хочу обресть бальзам Невысыхающим слезам, Незакрывающимся ранам.

Чудных три песни нашел я в книге родного поэта

Демьян Бедный

Чудных три песни нашел я в книге родного поэта. Над колыбелью моею первая песенка пета. Над колыбелью моею пела ее мне родная, Частые слезы роняя, долю свою проклиная. Слышали песню вторую тюремные низкие своды. Пел эту песню не раз я в мои безотрадные годы. Пел и цепями гремел я и плакал в тоске безысходной, Жаркой щекой припадая к железу решетки холодной. Гордое сердце вещует: скоро конец лихолетью. Дрогнет суровый палач мой, песню услышавши третью. Ветер споет ее буйный в порыве могучем и смелом Над коченеющим в петле моим опозоренным телом. Песни я той не услышу, зарытый во рву до рассвета. Каждый найти ее может в пламенной книге поэта!

Сонет

Демьян Бедный

В родных полях вечерний тихий звон,- Я так любил ему внимать когда-то В час, как лучи весеннего заката Позолотят далекий небосклон. Милей теперь мне гулкий рев, и стон, И мощный зов тревожного набата: Как трубный звук в опасный бой — солдата, Зовет меня на гордый подвиг он. Средь суеты, средь пошлости вседневной Я жду, когда, как приговор судьбы, Как вешний гром, торжественный и гневный, В возмездья час, в час роковой борьбы, Над родиной истерзанной и бедной Раскатится набата голос медный.

По просьбе обер-прокурора

Демьян Бедный

По просьбе обер-прокурора, Дабы накинуть удила На беглеца Илиодора, Шпиков испытанная свора Командирована была. Шпики ворчали: «Ну, дела! Почесть, привыкли не к тому мы! Гранить панель, торчать у Думы, Травить эсдека иль жида — Наш долг святой,- а тут беда: Паломник, мол, и всё такое. Паломник в холе и покое В палатах вон каких сидит! А не «найти» его — влетит, «Найти» — влетит, пожалуй, вдвое!»

Лена

Демьян Бедный

Жена кормильца-мужа ждет, Прижав к груди малюток-деток. — Не жди, не жди, он не придет: Удар предательский был меток. Он пал, но пал он не один: Со скорбным, помертвелым взглядом Твой старший, твой любимый сын Упал с отцом убитым рядом. Семья друзей вкруг них лежит,- Зловещий холм на поле талом! И кровь горячая бежит Из тяжких ран потоком алым. А солнце вешнее блестит! И бог злодейства не осудит! — О братья! Проклят, проклят будет, Кто этот страшный день забудет, Кто эту кровь врагу простит!

Кларнет и Рожок

Демьян Бедный

Однажды летом У речки, за селом, на мягком бережку Случилось встретиться пастушьему Рожку С Кларнетом. «Здорово!» — пропищал Кларнет. «Здорово, брат, — Рожок в ответ, — Здорово! Как вижу — ты из городских… Да не пойму: из бар аль из каких?» — «Вот это ново, — Обиделся Кларнет. — Глаза вперед протри Да лучше посмотри, Чем задавать вопрос мне неуместный. Кларнет я, музыкант известный. Хоть, правда, голос мой с твоим немножко схож, Но я за свой талант в места какие вхож?! Сказать вам, мужикам, и то войдете в страх вы. А все скажу, не утаю: Под музыку мою Танцуют, батенька, порой князья и графы! Вот ты свою игру с моей теперь сравни: Ведь под твою — быки с коровами одни Хвостами машут!» «То так, — сказал Рожок, — нам графы не сродни. Одначе помяни: Когда-нибудь они Под музыку и под мою запляшут!»

Май

Демьян Бедный

Подмяв под голову пеньку, Рад первомайскому деньку, Батрак Лука дремал на солнцепеке. «Лука, — будил его хозяин, — а Лука! Ты что ж? Всерьез! Аль так, валяешь дурака? С чего те вздумалось валяться, лежебоке? Ну, полежал и будет. Ась? Молчишь. Оглох ты, что ли? Ой, парень, взял себе ты, вижу, много воли. Ты думаешь, что я не подглядел вчерась, Какую прятал ты листовку? Опять из города! Опять про забастовку? Всё голь фабричная… У, распроклятый сброд… Деревня им нужна… Мутить простой народ… «Ма-ев-ка»! Знаем мы маевку. За что я к пасхе-то купил тебе поддевку? За что?.. Эх, брат Лука!.. Эх, милый, не дури… Одумайся… пока… Добром прошу… Потом ужо не жди поблажки… Попробуешь, скотина, каталажки! До стражника подать рукой!» Тут что-то сделалось с Лукой. Вскочил, побагровел. Глаза горят, как свечи. «Хозяин! — вымолвил: — Запомни… этот… май!.. — И, сжавши кулаки и разминая плечи, Прибавил яростно: — Слышь? Лучше не замай!!»

Колесо и конь

Демьян Бедный

В телеге колесо прежалобно скрипело. «Друг,- выбившись из сил, Конь с удивлением спросил,- В чем дело? Что значит жалоба твоя? Всю тяжесть ведь везешь не ты, а я!»Иной с устало-скорбным ликом, Злым честолюбьем одержим, Скрипит о подвиге великом, Хвалясь усердием… чужим.