Лапоть и сапог
Над переулочком стал дождик частый крапать. Народ — кто по дворам, кто — под навес бегом. У заводских ворот столкнулся старый лапоть С ободранным рабочим сапогом. «Ну что, брат-лапоть, как делишки?» — С соседом речь завел сапог. «Не говори,.. Казнит меня за что-то бог: Жена больна и голодны детишки… И сам, как видишь, тощ, Как хвощ… Последние проели животишки…» «Что так? Аль мир тебе не захотел помочь?» «Не, мира не порочь. Мир… он бы, чай, помог… Да мы-то не миряне!» «Что ж? Лапти перешли в дворяне?» «Ох, не шути… Мы — хуторяне». «Ахти! На хутора пошел?! С ума ты, что ли, выжил?» — «Почти! От опчества себя сам сдуру отчекрыжил! Тупая голова осилить не могла, Куда начальство клонит. Какая речь была: «Вас, братцы, из села Никто не гонит. Да мир ведь — кабала! Давно понять пора: Кто не пойдет на хутора, Сам счастье проворонит. Свое тягло Не тяжело И не надсадно, Рукам — легко, душе — отрадно. Рай — не житье: в мороз — тепло, В жару — прохладно!» Уж так-то выходило складно. Спервоначалу нам беда и не в знатье. Поверили. Изведали житье. Ох, будь оно неладно! Уж я те говорю… Уж я те говорю… Такая жизнь пришла: заране гроб сколотишь! Кажинный день себя, ослопину, корю. Да что?! Пропало — не воротишь! Теперя по местам по разным, брат, пойду Похлопотать насчет способья». Взглянув на лапоть исподлобья. Вздохнул сапог: «Эхма! Ты заслужил беду. Полна еще изрядно сору Твоя плетеная башка. Судьба твоя, как ни тяжка, Тяжеле будет; знай, раз нет в тебе «душка» Насчет отпору», Ты пригляделся бы хоть к нам, К рабочим сапогам. Один у каши, брат, загинет. А вот на нас на всех пусть петлю кто накинет! Уж сколько раз враги пытались толковать: «Ох, эти сапоги! Их надо подковать!» Пускай их говорят. А мы-то не горюем. Один за одного мы — в воду и в огонь! Попробуй-ка нас тронь. Мы повоюем!»
Похожие по настроению
Лихо
Александр Башлачев
Если б не теpпели — по сей день бы пели! А сидели тихо — Разбyдили Лихо!Вьюга пpодyвает белые палаты. Головой кивает х$й из-под заплаты!Клевеp да беpезы — полевое племя. Севеp да моpозы — золотое стpемя.Сеpебpо и слезы в азиатской вазе. Потом — юpодивые-князи нашей всепогодной гpязи.Босиком гyляли по алмазной жиле. Многих постpеляли. Пpочих — стоpожили.Тpаурные ленты. Баpхатные штоpы. Бpань, аплодисменты да сталинные шпоpы.Коpчились от боли без огня и хлеба. Вытоптали поле, Засевая небо!Хоpовод пpиказов. Петли на осинах. А повеpх алмазов — зыбкая тpясина.Позабыв откyда, скачем — кто кyда. Ставили на чyдо — Выпала беда!По овpагy pыщет бедовая шайка — Батька-топоpище да мать моя — нагайка.Ставили аpтелью — замело метелью! Водки на неделю — да на год похмелья.Штопали на теле. К pебpам пpишивали. Ровно год потели, Ровно час жевали.Пососали лапy — поскpипим лаптями. К светy — по этапy. К счастью — под плетями.Веселей, вагоны! Пляс да пеpезвоны! Кто yслышит стоны кpаденой иконы ?!Вдоль стены бетонной — Ветеpки степные. Мы тоске зеленой — Племяши pодные.Hищие гypманы, лживые сиpоты Да гоpе-атаманы из сопливой pоты.Меpтвякам пpипаpки — как живым медали. Только и подаpков — то, что не отняли.Hашим или вашим — липкие стаканы. Вслед кpестами машyт сонные кypганы.
Армейский сапожник
Александр Твардовский
В лесу, возле кухни походной, Как будто забыв о войне, Армейский сапожник холодный Сидит за работой на пне. Сидит без ремня, без пилотки, Орудует в поте лица. В коленях — сапог на колодке, Другой — на ноге у бойца. И нянчит и лечит сапожник Сапог, что заляпан такой Немыслимой грязью дорожной, Окопной, болотной, лесной,- Не взять его, кажется, в руки, А доктору все нипочем, Катает согласно науке Да двигает лихо плечом. Да щурится важно и хмуро, Как знающий цену себе. И с лихостью важной окурок Висит у него на губе. Все точно, движенья по счету, Удар — где такой, где сякой. И смотрит боец за работой С одною разутой ногой. Он хочет, чтоб было получше Сработано, чтоб в аккурат. И скоро сапог он получит, И топай обратно, солдат. Кто знает,- казенной подковки, Подбитой по форме под низ, Достанет ему до Сычевки, А может, до старых границ. И может быть, думою сходной Он занят, а может — и нет. И пахнет от кухни походной, Как в мирное время, обед. И в сторону гулкой, недальней Пальбы — перелет, недолет — Неспешно и как бы похвально Кивает сапожник: — Дает? — Дает,- отзывается здраво Боец. И не смотрит. Война. Налево война и направо, Война поперек всей державы, Давно не в новинку она. У Волги, у рек и речушек, У горных приморских дорог, У северных хвойных опушек Теснится колесами пушек, Мильонами грязных сапог. Наломано столько железа, Напорчено столько земли И столько повалено леса, Как будто столетья прошли. А сколько разрушено крова, Погублено жизни самой. Иной — и живой и здоровый — Куда он вернется домой, Найдет ли окошко родное, Куда постучаться в ночи? Все — прахом, все — пеплом-золою, Сынишка сидит сиротою С немецкой гармошкой губною На чьей-то холодной печи. Поник журавель у колодца, И некому воду носить. И что еще встретить придется — Само не пройдет, не сотрется,- За все это надо спросить… Привстали, серьезные оба. — Кури. — Ну давай, закурю. — Великое дело, брат, обувь. — Молчи, я и то говорю. Беседа идет, не беседа, Стоят они, курят вдвоем. — Шагай, брат, теперь до победы. Не хватит — еще подобьем. — Спасибо.- И словно бы другу, Который его провожал, Товарищ товарищу руку Внезапно и крепко пожал. В час добрый. Что будет — то будет. Бывало! Не стать привыкать!.. Родные великие люди, Россия, родимая мать.
Сколько можно, старик, умиляться острожной…
Борис Рыжий
Сколько можно, старик, умиляться острожной балалаечной нотой с железнодорожной? Нагловатая трусость в глазах татарвы. Многократно все это еще мне приснится: колокольчики чая, лицо проводницы, недоверчивое к обращенью на «вы». Прячет туфли под полку седой подполковник да супруге подмигивает: уголовник! для чего выпускают их из конуры? Не дослушаю шепота, выползу в тамбур. На леса и поля надвигается траур. Серебром в небесах расцветают миры. Сколько жизней пропало с Москвы до Урала. Не успею заметить в грязи самосвала, залюбуюсь красавицей у фонаря полустанка. Вдали полыхнут леспромхозы. И подступят к гортани банальные слезы, в утешение новую рифму даря. Это осень и слякоть, и хочется плакать, но уже без желания в теплую мякоть одеяла уткнуться, без «стукнуться лбом». А идти и идти никуда ниоткуда, ожидая то смеха, то гнева, то чуда. Ну, а как? Ты не мальчик! Да я не о том — спит штабной подполковник на новой шинели. Прихватить, что ли, туфли его в самом деле? Да в ларек за поллитру толкнуть. Да пойти и пойти по дороге своей темно-синей под звездáми серебряными, по России, документ о прописке сжимая в горсти.
Уличная
Божидар Божидар
Скука кукует докучная И гулкое эхо улица. Туфельница турчанка тучная Скучная куколка смуглится:«Не надо ли туфель барину?» Но в шубу с шуткой || тулится Цилиндр, глотая испарину. Углится кровлями улица.Улица, улица скучная: Турка торгующая туфлями — Кукушка смерти послушная, Рушится, тушится углями.Улыбаясь над горбатыми Туркой и юрким барином, Алыми ударь набатами, Дымным вздыбься маревом!Вея неведомой мерностью, Смертью дух мой обуглится, Вздымится верной верностью — Избудутся будни и улица.
Песнь бродяги
Федор Глинка
От страха, от страха Сгорела рубаха, Как моль над огнем, На теле моем! И маюсь да маюсь, Как сонный скитаюсь И кое-где днем Всё жмусь за углом. А дом мне — ловушка: Под сонным подушка Вертится, горит. «Идут!» — говорит… Полиция ловит, Хожалый становит То сеть, то капкан: Пропал ты, Иван!.. А было же время, Не прыгала в темя, Ни в пятки душа, Хоть жил без гроша. И песни певались… И как любовались Соседки гурьбой Моей холостьбой. Крест киевский чудный И складень нагрудный, Цельба от тоски, Мне были легки. Но в доле суровой Что камень жерновый, Что груз на коне Стал крест мой на мне!.. Броди в подгороднях, Но в храмах господних Являться не смей: Там много людей!.. Мир божий мне клетка, Все кажется — вот За мной уж народ… Собаки залают, Боюся: «Поймают, В сибирку запрут И в ссылку сошлют!..» От страха, от страха Сгорела рубаха, Как моль над огнем, На теле моем!..
Работники
Иван Суриков
Вставай, товарищ мой! пора! Пойдём! осенний день короток… Трудились много мы вчера, Но скуден был наш заработок. Полуголодные, легли На землю рядом мы с тобою… Какую ночь мы провели В борьбе с мучительной тоскою! В работе выбившись из сил, Не мог от холода заснуть я, — Суровый ветер шевелил На теле ветхие лоскутья. Но я к лишениям привык, Привык ложиться я голодный, — Без слёз и жалобы приник Я головой к земле холодной. Я равнодушно смерти жду, И не страшит меня могила; Без скорби в вечность я пойду… На что мне жизнь? Что мне в ней мило? Лишь одного пугаюсь я, Одной я занят горькой думой: Ужель и небо так угрюмо, Так неприветно, как земля?
Цапля и беговые дрожки
Козьма Прутков
На беговых помещик ехал дрожках. Летела цапля; он глядел. «Ах! почему такие ножки И мне Зевес не дал в удел?» А цапля тихо отвечает: «Не знаешь ты, Зевес то знает!»Пусть баснь сию прочтет всяк строгий семьянин: Коль ты татарином рожден, так будь татарин; Коль мещанином — мещанин, А дворянином — дворянин, Но если ты кузнец и захотел быть барин, То знай, глупец, Что, наконец, Не только не дадут тебе те длинны ножки, Но даже отберут коротенькие дрожки.
Ходоки
Николай Алексеевич Заболоцкий
В зипунах домашнего покроя, Из далеких сел, из-за Оки, Шли они, неведомые, трое — По мирскому делу ходоки.Русь моталась в голоде и буре, Все смешалось, сдвинутое враз. Гул вокзалов, крик в комендатуре, Человечье горе без прикрас.Только эти трое почему-то Выделялись в скопище людей, Не кричали бешено и люто, Не ломали строй очередей.Всматриваясь старыми глазами В то, что здесь наделала нужда, Горевали путники, а сами Говорили мало, как всегда.Есть черта, присущая народу: Мыслит он не разумом одним,— Всю свою душевную природу Наши люди связывают с ним.Оттого прекрасны наши сказки, Наши песни, сложенные в лад. В них и ум и сердце без опаски На одном наречье говорят.Эти трое мало говорили. Что слова! Была не в этом суть. Но зато в душе они скопили Многое за долгий этот путь.Потому, быть может, и таились В их глазах тревожные огни В поздний час, когда остановились У порога Смольного они.Но когда радушный их хозяин, Человек в потертом пиджаке, Сам работой до смерти измаян, С ними говорил накоротке,Говорил о скудном их районе, Говорил о той поре, когда Выйдут электрические кони На поля народного труда,Говорил, как жизнь расправит крылья, Как, воспрянув духом, весь народ Золотые хлебы изобилья По стране, ликуя, понесет,—Лишь тогда тяжелая тревога В трех сердцах растаяла, как сон, И внезапно видно стало много Из того, что видел только он.И котомки сами развязались, Серой пылью в комнате пыля, И в руках стыдливо показались Черствые ржаные кренделя.С этим угощеньем безыскусным К Ленину крестьяне подошли. Ели все. И горьким был и вкусным Скудный дар истерзанной земли.
Крестьянская
Василий Каменский
Дай бог здоровья себе да коням! Я научу тебя землю пахать. Знай, брат, держись, как мы погоним. И недосуг нам будет издыхать. Чего схватился за поясницу? Ишь ты — лентяй — ядрено ешь, — Тебе бы к девкам на колесницу Вертеться, леший, на потешь. Дай бог здоровья себе да коням! Я те заставлю пни выворачивать. Мы с тобой силы зря не оброним, Станем кулаками тын заколачивать, Чего когтями скребешь затылок? Разминай-ко силы проворнее, Да сделай веселым рыжее рыло. Хватайся — ловись — жми задорнее. Дай бог здоровья себе да коням! Мы на работе загрызем хоть кого! Мы не сгорим, на воде не утонем, Станем — два быка — вво!
Каблуки
Владимир Луговской
Черная, холодная полоса на море. На дорожке сада отпечатки каблуков. Но сегодня—ветер, он с горами в споре, Он кидает в море груды облаков. Ты зачем к порогу ночью приходила? Это ведь нечестно, не по правилам игры. Но какая в море сдержанная сила, Как суров и вечен силуэт горы. Ветер ходит хмурый, в облачных отрепьях, Катится в ущельях тихий рокот гор. Судорожно гнутся голые деревья, Пахнет влажной солью сумрачный простор. Ночью приходила ты, мало постояла, Постояла мало — это видно по следам. Папиросу бросила, быстро убежала — Вниз к пустынным улицам, к обветренным домам. Как же не сказал тебе мудрое «останься!» Добрый дух деревьев, замученных зимой? Только бормотала внизу электростанция, Дуло из ущелья сыростью и тьмой. Так зачем стояла ты ночью у порога? Ждала ли ты, прощалась ли, пыталась ли стучать? Дрожала ли от шороха, как птица-недотрога, Или хотела заново всю нашу жизнь начать? Что ж, навсегда проститься, солгать перед судьбою? Уходят в море Черное моторки рыбаков. Но на дорожке мокрой оставлены тобою Доверчивые, злые отпечатки каблуков.
Другие стихи этого автора
Всего: 158Работнице
Демьян Бедный
Язык мой груб. Душа сурова. Но в час, когда так боль остра, Нет для меня нежнее слова, Чем ты — «работница-сестра». Когда казалось временами, Что силе вражьей нет числа, С какой отвагой перед нами Ты знамя красное несла! Когда в былые дни печали У нас клонилась голова, Какою верою звучали Твои бодрящие слова! Пред испытанья горькой мерой И местью, реющей вдали, Молю, сестра: твоею верой Нас подними и исцели!
С тревогой жуткою привык встречать я день
Демьян Бедный
С тревогой жуткою привык встречать я день Под гнетом черного кошмара. Я знаю: принесет мне утро бюллетень О тех, над кем свершилась кара, О тех, к кому была безжалостна судьба, Чей рано пробил час урочный, Кто дар последний взял от жизни — два столба, Вверху скрепленных плахой прочной. Чем ближе ночь к концу, тем громче сердца стук… Рыдает совесть, негодуя… Тоскует гневный дух… И, выжимая звук Из уст, искривленных злой судорогой мук, Шепчу проклятия в бреду я! Слух ловит лязг цепей и ржавой двери скрип… Безумный вопль… шаги… смятенье… И шум борьбы, и стон… и хрип, животный хрип… И тела тяжкое паденье! Виденья страшные терзают сердце мне И мозг отравленный мой сушат, Бессильно бьется мысль… Мне душно… Я в огне… Спасите! В этот час в родной моей стране Кого-то где-то злобно душат! Кому-то не раскрыть безжизненных очей: Остывший в петле пред рассветом, Уж не проснется он и утренних лучей Не встретит радостным приветом!..
О Демьяне Бедном, мужике вредном
Демьян Бедный
Поемный низ порос крапивою; Где выше, суше — сплошь бурьян. Пропало все! Как ночь, над нивою Стоит Демьян. В хозяйстве тож из рук все валится: Здесь — недохватка, там — изъян… Ревут детишки, мать печалится… Ох, брат Демьян! Строчит урядник донесение: «Так што нееловских селян, Ваш-бродь, на сходе в воскресение Мутил Демьян: Мол, не возьмем — само не свалится,- Один конец, мол, для крестьян. Над мужиками черт ли сжалится…» Так, так, Демьян! Сам становой примчал в Неелово, Рвал и метал: «Где? Кто смутьян? Сгною… Сведу со света белого!» Ох, брат Демьян! «Мутить народ? Вперед закается!.. Связать его! Отправить в стан!.. Узнаешь там, что полагается!» Ась, брат Демьян? Стал барин чваниться, куражиться: «Мужик! Хамье! Злодей! Буян!» Буян!.. Аль не стерпеть, отважиться? Ну ж, брат Демьян!..
Бывает час, тоска щемящая
Демьян Бедный
Бывает час: тоска щемящая Сжимает сердце… Мозг — в жару… Скорбит душа… Рука дрожащая Невольно тянется к перу… Всё то, над чем в часы томления Изнемогала голова, Пройдя горнило вдохновения, Преображается в слова. Исполненный красы пленительной, И буйной мощи, и огня, Певучих слов поток стремительный Переливается, звеня. Как поле, рдеющее маками, Как в блеске утреннем река, Сверкает огненными знаками Моя неровная строка. Звенит ее напев рыдающий, Гремит призывно-гневный клич. И беспощаден взмах карающий Руки, поднявшей грозный бич. Но — угасает вдохновение, Слабеет сердца тетива: Смирив нестройных дум волнение, Вступает трезвый ум в права, Сомненье точит жала острые, Души не радует ничто. Впиваясь взором в строки пестрые, Я говорю: не то, не то… И, убедясь в тоске мучительной, Косноязычие кляня, Что нет в строке моей медлительной Ни мощи буйной, опьянительной, Ни гордой страсти, ни огня, Что мой напев — напев заученный, Что слово новое — старо, Я — обессиленный, измученный, Бросаю в бешенстве перо!
Брату моему
Демьян Бедный
Порой, тоску мою пытаясь превозмочь, Я мысли черные гоню с досадой прочь, На миг печали бремя скину,— Запросится душа на полевой простор, И, зачарованный мечтой, рисует взор Родную, милую картину: Давно уж день. Но тишь в деревне у реки: Спят после розговен пасхальных мужики, Утомлены мольбой всенощной. В зеленом бархате далекие поля. Лучами вешними согретая, земля Вся дышит силою живительной и мощной. На почках гибких верб белеет нежный пух. Трепещет ласково убогая ракитка. И сердцу весело, и замирает дух, И ловит в тишине дремотной острый слух, Как где-то стукнула калитка. Вот говор долетел, — откуда, чей, бог весть! Сплелися сочный бас и голос женский, тонкий, Души восторженной привет — о Чуде весть, И поцелуй, и смех раскатистый и звонкий. Веселым говором нарушен тихий сон, Разбужен воздух бодрым смехом. И голос молодой стократно повторен По всей деревне гулким эхом. И вмиг всё ожило! Как в сказке, стали вдруг — Поляна, улицы и изумрудный луг Полны ликующим народом. Скликают девушки замедливших подруг. Вот — с песней — сомкнут их нарядно-пестрый круг, И правит солнце хороводом! Призывно-радостен торжественный трезвон. Немых полей простор бескрайный напоен Певцов незримых звучной трелью. И, набираясь сил для будущих работ, Крестьянский люд досуг и душу отдает Тревогой будничных забот Не омраченному веселью. …О брат мой! Сердце мне упреком не тревожь! Пусть краски светлые моей картины — ложь! Я утолить хочу мой скорбный дух обманом, В красивом вымысле хочу обресть бальзам Невысыхающим слезам, Незакрывающимся ранам.
Чудных три песни нашел я в книге родного поэта
Демьян Бедный
Чудных три песни нашел я в книге родного поэта. Над колыбелью моею первая песенка пета. Над колыбелью моею пела ее мне родная, Частые слезы роняя, долю свою проклиная. Слышали песню вторую тюремные низкие своды. Пел эту песню не раз я в мои безотрадные годы. Пел и цепями гремел я и плакал в тоске безысходной, Жаркой щекой припадая к железу решетки холодной. Гордое сердце вещует: скоро конец лихолетью. Дрогнет суровый палач мой, песню услышавши третью. Ветер споет ее буйный в порыве могучем и смелом Над коченеющим в петле моим опозоренным телом. Песни я той не услышу, зарытый во рву до рассвета. Каждый найти ее может в пламенной книге поэта!
Сонет
Демьян Бедный
В родных полях вечерний тихий звон,- Я так любил ему внимать когда-то В час, как лучи весеннего заката Позолотят далекий небосклон. Милей теперь мне гулкий рев, и стон, И мощный зов тревожного набата: Как трубный звук в опасный бой — солдата, Зовет меня на гордый подвиг он. Средь суеты, средь пошлости вседневной Я жду, когда, как приговор судьбы, Как вешний гром, торжественный и гневный, В возмездья час, в час роковой борьбы, Над родиной истерзанной и бедной Раскатится набата голос медный.
По просьбе обер-прокурора
Демьян Бедный
По просьбе обер-прокурора, Дабы накинуть удила На беглеца Илиодора, Шпиков испытанная свора Командирована была. Шпики ворчали: «Ну, дела! Почесть, привыкли не к тому мы! Гранить панель, торчать у Думы, Травить эсдека иль жида — Наш долг святой,- а тут беда: Паломник, мол, и всё такое. Паломник в холе и покое В палатах вон каких сидит! А не «найти» его — влетит, «Найти» — влетит, пожалуй, вдвое!»
Лена
Демьян Бедный
Жена кормильца-мужа ждет, Прижав к груди малюток-деток. — Не жди, не жди, он не придет: Удар предательский был меток. Он пал, но пал он не один: Со скорбным, помертвелым взглядом Твой старший, твой любимый сын Упал с отцом убитым рядом. Семья друзей вкруг них лежит,- Зловещий холм на поле талом! И кровь горячая бежит Из тяжких ран потоком алым. А солнце вешнее блестит! И бог злодейства не осудит! — О братья! Проклят, проклят будет, Кто этот страшный день забудет, Кто эту кровь врагу простит!
Кларнет и Рожок
Демьян Бедный
Однажды летом У речки, за селом, на мягком бережку Случилось встретиться пастушьему Рожку С Кларнетом. «Здорово!» — пропищал Кларнет. «Здорово, брат, — Рожок в ответ, — Здорово! Как вижу — ты из городских… Да не пойму: из бар аль из каких?» — «Вот это ново, — Обиделся Кларнет. — Глаза вперед протри Да лучше посмотри, Чем задавать вопрос мне неуместный. Кларнет я, музыкант известный. Хоть, правда, голос мой с твоим немножко схож, Но я за свой талант в места какие вхож?! Сказать вам, мужикам, и то войдете в страх вы. А все скажу, не утаю: Под музыку мою Танцуют, батенька, порой князья и графы! Вот ты свою игру с моей теперь сравни: Ведь под твою — быки с коровами одни Хвостами машут!» «То так, — сказал Рожок, — нам графы не сродни. Одначе помяни: Когда-нибудь они Под музыку и под мою запляшут!»
Май
Демьян Бедный
Подмяв под голову пеньку, Рад первомайскому деньку, Батрак Лука дремал на солнцепеке. «Лука, — будил его хозяин, — а Лука! Ты что ж? Всерьез! Аль так, валяешь дурака? С чего те вздумалось валяться, лежебоке? Ну, полежал и будет. Ась? Молчишь. Оглох ты, что ли? Ой, парень, взял себе ты, вижу, много воли. Ты думаешь, что я не подглядел вчерась, Какую прятал ты листовку? Опять из города! Опять про забастовку? Всё голь фабричная… У, распроклятый сброд… Деревня им нужна… Мутить простой народ… «Ма-ев-ка»! Знаем мы маевку. За что я к пасхе-то купил тебе поддевку? За что?.. Эх, брат Лука!.. Эх, милый, не дури… Одумайся… пока… Добром прошу… Потом ужо не жди поблажки… Попробуешь, скотина, каталажки! До стражника подать рукой!» Тут что-то сделалось с Лукой. Вскочил, побагровел. Глаза горят, как свечи. «Хозяин! — вымолвил: — Запомни… этот… май!.. — И, сжавши кулаки и разминая плечи, Прибавил яростно: — Слышь? Лучше не замай!!»
Колесо и конь
Демьян Бедный
В телеге колесо прежалобно скрипело. «Друг,- выбившись из сил, Конь с удивлением спросил,- В чем дело? Что значит жалоба твоя? Всю тяжесть ведь везешь не ты, а я!»Иной с устало-скорбным ликом, Злым честолюбьем одержим, Скрипит о подвиге великом, Хвалясь усердием… чужим.