Три стихотворения
I
С любовью дружеской и братской Я вновь сегодня помяну Всех декабристов без Сенатской, Облагородивших страну.
Сыны блистательной России, Горевшие святым огнем, Отечество не поносили — Радели искренно о нем.
К их праху, после муки черной,
Всех неурядиц и невзгод
Народ России просвещенной
Благоговейно припадет.
II
Откладыватель в долгий ящик, На послезавтра, на потом, Певец каникул предстоящих, Дней, не заполненных трудом.
Ленивец, нелюбитель спешки, И постепенности пророк, Я раздавал свои усмешки, Пока всему не вышел срок.
Теперь уже не до усмешек, Когда азартно, как юнец, Нагромоздив орлов и решек, Играет время в расшибец.
И делает уже попытки
Втянуть нас в дикую войну,
Чтоб мы рассыпались от битки,
Как гривенники на кону.
III
Свободы нет. Порыв опасный Отнюдь не приближает к ней. Лишь своевольства дух всевластный Осуществляется вольней.
Но все же в звездные минуты Мы обольщаемся мечтой. И кровь кипит. И судьбы вздуты, Как парус, ветром налитой.
И в упоенном нетерпенье Рвем узы тягостных тенет. И сокрушаем угнетенье, Чтоб утвердился новый гнет.
Похожие по настроению
Опыт ностальгии
Александр Аркадьевич Галич
*…Когда переезжали через Неву, Пушкин шутливо спросил: — Уж не в крепость ли ты меня везешь? — Нет,— ответил Данзас,— просто через крепость на Черную речку самая близкая дорога! Записано В. А. Жуковским со слов секунданта Пушкина — Данзаса…* То было в прошлом феврале И то и дело Свеча горела на столе… Б.Пастернак… Мурка, не ходи, там сыч, На подушке вышит! А. Ахматова Не жалею ничуть, ни о чем, ни о чем не жалею, Ни границы над сердцем моим не вольны, ни года! Так зачем же я вдруг при одной только мысли шалею, Что уже никогда, никогда… Боже мой, никогда!.. Погоди, успокойся, подумай — А что — никогда?! Широт заполярных метели, Тарханы, Владимир, Ирпень — Как много мы не доглядели, Не поздно ль казниться теперь?! Мы с каждым мгновеньем бессильней, Хоть наша вина не вина, Над блочно-панельной Россией, Как лагерный номер — луна. Обкомы, горкомы, райкомы, В подтеках снегов и дождей. В их окнах, как бельма тархомы (Давно никому не знакомы), Безликие лики вождей. В их залах прокуренных — волки Пинают людей, как собак, А после те самые волки Усядутся в черные «Волги», Закурят вирджинский табак. И дач государственных охра Укроет посадских светил И будет мордастая ВОХРа Следить, чтоб никто не следил. И в баньке, протопленной жарко, Запляшет косматая чудь… Ужель тебе этого жалко? Ни капли не жалко, ничуть! Я не вспомню, клянусь, я и в первые годы не вспомню, Севастопольский берег, Почти небывалую быль. И таинственный спуск в Херсонесскую каменоломню, И на детской матроске — Эллады певучую пыль. Я не вспомню, клянусь! Ну, а что же я вспомню? А что же я вспомню? Усмешку На гладком чиновном лице, Мою неуклюжую спешку И жалкую ярость в конце. Я в грусть по березкам не верю, Разлуку слезами не мерь. И надо ли эту потерю Приписывать к счету потерь? Как каменный лес, онемело, Стоим мы на том рубеже, Где тело — как будто не тело, Где слово — не только не дело, Но даже не слово уже. Идут мимо нас поколенья, Проходят и машут рукой. Презренье, презренье, презренье, Дано нам, как новое зренье И пропуск в грядущий покой! А кони? Крылатые кони, Что рвутся с гранитных торцов, Разбойничий посвист погони, Игрушечный звон бубенцов?! А святки? А прядь полушалка, Что жарко спадает на грудь? Ужель тебе этого жалко? Не очень… А впрочем — чуть-чуть! Но тает февральская свечка, Но спят на подушке сычи, Но есть еще Черная речка, Но есть еще Черная речка, Но — есть — еще — Черная речка… Об этом не надо! Молчи!
Стихи, опять я с ними маюсь
Александр Прокофьев
Стихи! Опять я с ними маюсь, Веду, беру за пядью пядь, И где-то в гору поднимаюсь, И где-то падаю опять! И где-то в строчке вырастаю, А где-то ниже становлюсь, Поскольку критику читаю, А перечитывать боюсь! А может, в прозу бросить камень? Да нет его в моей руке. А что же делать со стихами? Не утопить ли их в реке? Не утопить ли там облюбки, Слова, которым не цвести? Их зацелованные губки Уже кармином не спасти!… А мне не надо, что без лада, Без вдохновенья и без снов! И сердце радо, что не надо: Оно в тоске от многих слов, От нестерпимой гололеди, Где слово как веретено! От совершенно стёртой меди, Где нет герба давным-давно!
Русские песни
Алексей Апухтин
Как сроднились вы со мною, Песни родины моей, Как внемлю я вам порою, Если вечером с полей Вы доноситесь, живые, И в безмолвии ночном Мне созвучья дорогие Долго слышатся потом.Не могучий дар свободы, Не монахи мудрецы,- Создавали вас невзгоды Да безвестные певцы. Но в тяжелые годины Весь народ, до траты сил, Весь — певец своей кручины — Вас в крови своей носил.И как много в этих звуках Непонятного слилось! Что за удаль в самых муках, Сколько в смехе тайных слез! Вечным рабством бедной девы, Вечной бедностью мужей Дышат грустные напевы Недосказанных речей…Что за речи, за герои! То — бог весть какой поры — Молодецкие разбои, Богатырские пиры; То Москва, татарин злобный, Володимир, князь святой… То, журчанью вод подобный, Плач княгини молодой.Годы идут чередою… Песни нашей старины Тем же рабством и тоскою, Той же жалобой полны; А подчас все так же вольно Славят солнышко-царя, Да свой Киев богомольный, Да Илью богатыря.
Современная песня
Денис Васильевич Давыдов
Был век бурный, дивный век: Громкий, величавый; Был огромный человек, Расточитель славы. То был век богатырей! Но смешались шашки, И полезли из щелей Мошки да букашки. Всякий маменькин сынок, Всякий обирала, Модных бредней дурачок, Корчит либерала. Деспотизма супостат, Равенства оратор, — Вздулся, слеп и бородат, Гордый регистратор. Томы Тьера и Рабо Он на память знает И, как ярый Мирабо, Вольность прославляет. А глядишь: наш Мирабо Старого Гаврило За измятое жабо Хлещет в ус да в рыло. А глядишь: наш Лафает Брут или Фабриций Мужиков под пресс кладет Вместе с свекловицей. Фраз журнальных лексикон, Прапорщик в отставке, Для него Наполеон — Вроде бородавки. Для него славнее бой Карбонаров бледных, Чем когда наш шар земной От громов победных Колыхался и дрожал, И народ в смятенье, Ниц упавши, ожидал Мира разрушенье. Что ж? — Быть может, наш герой Утомил свой гений И заботой боевой, И огнём сражений?.. Нет, он в битвах не бывал — Шаркал по гостиным И по плацу выступал Шагом журавлиным. Что ж? — Быть может, он богат Счастьем семьянина, Заменя блистанье лат Тогой гражданина?.. Нет, нахально подбочась, Он по дачам рыщет И в театрах, развалясь, Всё шипит да свищет. Что ж? — Быть может, старины Он бежал приманок? Звёзды, ленты и чины Презрел спозаранок? Нет, мудрец не разрывал С честолюбьем дружбы И теперь бы крестик взял… Только чтоб без службы. Вот гостиная в лучах: Свечи да кенкеты, На столе и на софах Кипами газеты; И превыспренний конгресс Двух графинь оглохших И двух жалких баронесс, Чопорных и тощих; Всё исчадие греха, Страстное новинкой; Заговорщица-блоха С мухой-якобинкой; И козявка-егоза — Девка пожилая, И рябая стрекоза — Сплетня записная; И в очках сухой паук — Длинный лазарони, И в очках плюгавый жук, Разноситель вони; И комар, студент хромой, В кучерской причёске, И сверчок, крикун ночной, Друг Крылова Моськи; И мурашка-филантроп, И червяк голодный, И Филипп Филиппыч — клоп, Муж… женоподобный, — Все вокруг стола — и скок В кипеть совещанья Утопист, идеолог, Президент собранья, Старых барынь духовник, Маленький аббатик, Что в гостиных бить привык В маленький набатик. Все кричат ему привет С аханьем и писком, А он важно им в ответ: Dominus vobiscum! И раздолье языкам! И уж тут не шутка! И народам и царям — Всем приходит жутко! Всё, что есть,— всё пыль и прах! Всё, что процветает, — С корнем вон! — Ареопаг Так определяет. И жужжит он, полн грозой, Царства низвергая… А России — Боже мой! — Таска… да какая! И весь размежёван свет Без войны и драки! И России уже нет, И в Москве поляки! Но назло врагам она Всё живет и дышит, И могуча, и грозна, И здоровьем пышет, Насекомых болтовни Внятием не тешит, Да и место, где они, Даже не почешет. А когда во время сна Моль иль таракашка Заползёт ей в нос, — она Чхнёт — и вон букашка!
Открытка с тостом
Иосиф Александрович Бродский
[I]Н. И.[/I] Желание горькое — впрямь! свернуть в вологодскую область, где ты по колхозным дворам шатаешься с правом на обыск. Все чаще ночами, с утра во мгле, под звездой над дорогой. Вокруг старики, детвора, глядящие с русской тревогой. За хлебом юриста — земель за тридевять пустишься: власти и — в общем-то — честности хмель сильней и устойчивей страсти. То судишь, то просто живешь, но ордер торчит из кармана. Ведь самый длиннейший правеж короче любви и романа. Из хлева в амбар,— за порог. Все избы, как дырки пустые под кружевом сельских дорог. Шофер посвящен в понятые. У замкнутой правды в плену, не сводишь с бескрайности глаза, лаская родную страну покрышками нового ГАЗа. Должно быть, при взгляде вперед, заметно над Тверью, над Волгой: другой вырастает народ на службе у бедности долгой. Скорей равнодушный к себе, чем быстрый и ловкий в работе, питающий в частной судьбе безжалостность к общей свободе. …За изгородь в поле, за дом, за новую русскую ясность, бредущую в поле пустом, за долгую к ней непричастность. Мы — памятник ей, имена ее предыстории — значит: за эру, в которой она как памятник нам замаячит. Так вот: хоть я все позабыл, как водится: бедра и плечи, хоть страсть (но не меньше, чем пыл) длинней защитительной речи, однако ж из памяти вон,— хоть адреса здесь не поставлю, но все же дойдет мой поклон, куда я его ни направлю. За русскую точность, по дну пришедшую Леты, должно быть. Вернее, за птицу одну, что нынче вонзает в нас коготь. За то что… остатки гнезда… при всей ее ясности строгой… горят для нее как звезда… Да, да, как звезда над дорогой.
9 февраля
Константин Аксаков
Позабывши о твердом стремленьи И закрывши от света глаза, Я, как прежде, впадаю в волненье, И дрожит на реснице слеза.Снова стих я зову позабытый; Снова рифма мне сладко звучит; Снова голос, не вовсе убитый, Поднялся и опять говорит.Снова сердце, всё полное чувства, Подымает свою старину, Снова юность, любовь и искусство Предстают сквозь времен пелену.Но минута глубоко печальна; Но не то, что бывало, в душе; Точно в дом прихожу я опальный, Мною виденный в полной красе,Дом знакомый и милый мне много, Полный жизни и счастья причуд; Грусть и память стоят у порога И по комнатам тихо ведут.Но не тот уж пришедший; угрюмо Он встречает все прошлые сны; Не одна пронеслася в нем дума, Потрясая души глубины.Чувство живо, но чувство печально; Он отрекся от счастья любви; И он дом покидает опальный И все грезы младые свои.Что теснишься ты, прежняя, жадно, Жизнь моя, в беззащитную грудь? Мне явленье твое не отрадно; Никогда не своротишь мой путь.И восторг, и волненье, и слезы, И надежда, и радость с тоской, Ясно солнце, и частые грозы, Освежавшие воздух собой, —Мне печально видение ваше; Я болезненно чувствую вас; Из разбитой и брошенной чаши На земле мне не пить еще раз.Что ты рвешься, о бедное сердце? Что ты шепчешь свои мне права? Ты преданьем живешь староверца, Ты твердишь всё былые слова.Ты довольно наставшей минутой, И, к умчавшейся жизни маня, Прошлым счастьем, тревогой и смутой Ты безжалостно мучишь меня.Мне знакомую, старую повесть Подымаешь ты тихо со дна; Внемлет ей непреклонная совесть, — Но тебя не осудит она.Мне другой, и крутой и опасный, Предстоит одинокий мне путь; Мне не ведать подруги прекрасной, И любовь не согреет мне грудь.И досуг мой умолкнет веселый Без раздела с подругой моей; Одинок будет труд мой тяжелый, Но его понесу я бодрей.Глас народа зовущий я слышал, И на голос откликнулся я. Бодро в путь, мной избранный, я вышел; Подвиг строго налег на меня.И я принял на твердые плечи Добровольно всю тяжесть труда. Загремели призывные речи, И призыв не прошел без следа.Отдал я безвозвратно и смело И любовь, и подруги привет — За народное, земское дело, За борьбу средь препятствий и бед.Личной жизни блаженство мне сродно; Всё откинул решительно я, Взяв в замену труд жизни народной И народную скорбь бытия.Здесь просторно народным простором; И ничтожен один голосок Пред народным торжественным хором, Как пред морем ничтожен поток.Не от бедности сердца, пугливо, Тех блаженств я себе не хотел; Но их голос народа ревнивый Осудил и оставить велел.И не было изъято решенье От страданья и скорби в тиши: Незнакомо мне чувство презренья К справедливым движеньям души.Но слабеют и блекнут, не споря, И любовь и все прежние сны Перед шумом народного моря, Пред движеньем народной волны.Кто народу явился причастен И кого обнимает народ, Тот назад воротиться не властен, Тот иди неослабно вперед.Пусть же людям весь мир разнородный И любви и всех радостей дан. Счастье — им! — Я кидаюсь в народный, Многобурный, родной океан!
И да, и нет
Константин Бальмонт
1 И да, и нет — здесь все мое, Приемлю боль — как благостыню, Благославляю бытие, И если создал я пустыню, Ее величие — мое! 2 Весенний шум, весенний гул природы В моей душе звучит не как призыв. Среди живых — лишь люди не уроды, Лишь человек хоть частию красив. Он может мне сказать живое слово, Он полон бездн мучительных, как я. И только в нем ежеминутно ново Видение земного бытия. Какое счастье думать, что сознаньем, Над смутой гор, морей, лесов, и рек, Над мчащимся в безбрежность мирозданьем, Царит непобедимый человек. О, верю! Мы повсюду бросим сети, Средь мировых неистощимых вод. Пред будущим теперь мы только дети. Он — наш, он — наш, лазурный небосвод! 3 Страшны мне звери, и черви, и птицы, Душу томит мне животный их сон. Нет, я люблю только беглость зарницы, Ветер и моря глухой перезвон. Нет, я люблю только мертвые горы, Листья и вечно немые цветы, И человеческой мысли узоры, И человека родные черты. 4 Лишь демоны, да гении, да люди, Со временем заполнят все миры, И выразят в неизреченном чуде Весь блеск еще не снившейся игры, — Когда, уразумев себя впервые, С душой соприкоснутся навсегда Четыре полновластные стихии: — Земля, Огонь, и Воздух, и Вода. 5 От бледного листка испуганной осины До сказочных планет, где день длинней, чем век, Все — тонкие штрихи законченной картины, Все — тайные пути неуловимых рек. Все помыслы ума — широкие дороги, Все вспышки страстные — подъемные мосты, И как бы ни были мы бедны и убоги, Мы все-таки дойдем до нужной высоты. То будет лучший миг безбрежных откровений, Когда, как лунный диск, прорвавшись сквозь туман, На нас из хаоса бесчисленных явлений Вдруг глянет снившийся, но скрытый Океан. И цель пути поняв, счастливые навеки, Мы все благословим раздавшуюся тьму, И, словно радостно-расширенные реки, Своими устьями, любя, прильнем к Нему. 6 То будет таинственный миг примирения, Все в мире воспримет восторг красоты, И будет для взора не три измерения, А столько же, сколько есть снов у мечты. То будет мистический праздник слияния, Все краски, все формы изменятся вдруг, Все в мире воспримет восторг обаяния, И воздух, и Солнце, и звезды, и звук. И демоны, встретясь с забытыми братьями, С которыми жили когда-то всегда, Восторженно встретят друг друга объятьями, — И день не умрет никогда, никогда! 7 Будут игры беспредельные, В упоительности цельные, Будут песни колыбельные, Будем в шутку мы грустить, Чтобы с новым упоением, За обманчивым мгновением, Снова ткать с протяжным пением Переливчатую нить. Нить мечтанья бесконечного, Беспечального, беспечного, И мгновенного и вечного, Будет вся в живых огнях, И как призраки влюбленные, Как-то сладко утомленные, Мы увидим — измененные — Наши лица — в наших снах. 8 Идеи, образы, изображенья, тени, Вы, вниз ведущие, но пышные ступени, — Как змей сквозь вас виясь, я вас люблю равно, Чтоб видеть высоту, я падаю на дно. Я вижу облики в сосуде драгоценном, Вдыхаю в нем вино, с его восторгом пленным, Ту влагу выпью я, и по златым краям Дам биться отблескам и ликам и теням. Вино горит сильней — незримое для глаза, И осушенная — богаче, ярче ваза. Я сладко опьянен, и, как лукавый змей, Покинув глубь, всхожу… Еще! Вот так! Скорей! 9 Я — просветленный, я кажусь собой, Но я не то, — я остров голубой: Вблизи зеленый, полный мглы и бури, Он издали являет цвет лазури. Я — вольный сон, я всюду и нигде: — Вода блестит, но разве луч в воде? Нет, здесь светя, я где-то там блистаю, И там не жду, блесну — и пропадаю. Я вижу все, везде встает мой лик, Со всеми я сливаюсь каждый миг. Но ветер как замкнуть в пределах зданья? Я дух, я мать, я страж миросозданья. 10 Звуки и отзвуки, чувства и призраки их, Таинство творчества, только что созданный стих. Только что срезанный свежий и влажный цветок, Радость рождения — этого пения строк. Воды мятежились, буря гремела, — но вот В водной зеркальности дышет опять небосвод. Травы обрызганы с неба упавшим дождем. Будем же мучиться, в боли мы тайну найдем. Слава создавшему песню из слез роковых, Нам передавшему звонкий и радостный стих!
Стихи похвальные России
Василий Тредиаковский
Начну на флейте стихи печальны, Зря на Россию чрез страны дальны: Ибо все днесь мне её доброты Мыслить умом есть много охоты. Россия-мати! Свет мой безмерный! Позволь то, чадо прошу твой верный, Ах, как сидишь ты на троне красно! Небо Российску ты Солнце ясно! Красят иных все златые скиптры, И драгоценна порфира, митры; Ты собой скипетр твой украсила, И лицем светлым венец почтила. О благородстве твоём высоком Кто бы не ведал в свете широком? Прямое сама вся благородство: Божие ты, ей! светло изводство. В тебе вся вера благочестивым, К тебе примесу нет нечестивым; В тебе не будет веры двойныя, К тебе не смеют приступить злые. Твои все люди суть православны И храбростию повсюду славны; Чада достойны таковой мати, Везде готовы за тебя стати. Чем ты, Россия, не изобильна? Где ты, Россия, не была сильна? Сокровище всех добр ты едина, Всегда богата, славе причина. Коль в тебе звёзды все здравьем блещут! И Россияне коль громко плещут: Виват Россия! виват драгая! Виват надежда! виват благая. Скончу на флейте стихи печальны, Зря на Россию чрез страны дальны: Сто мне языков надобно б было Прославить всё то, что в тебе мило!
Третьи петухи
Владимир Солоухин
Глухая ночь сгущает краски, И поневоле страшно нам. В такую полночь без опаски Подходят волки к деревням.Зачем-то совести не спится, Кому-то хочется помочь. И болен мозг. И дух томится. И бесконечно длится ночь.Захлопав шумными крылами, Петух проснувшийся орет. Полночный час идет над нами, Звезда полночная плывет.По всем дворам пропели певни, Но не разбужена земля. И снова тихо над деревней, Темны окрестные поля.Повремени, собравши силы. Земля вращается в ночи. Опять глашатай краснокрылый, Крылом ударив, закричит.И снова все ему ответят Из-за лесов… Из-за реки… Но это все еще не третьи, Еще не третьи петухи.Еще раздолье всем сомненьям, Еще не просто быть собой. Еще в печах к сухим поленьям Не поднесен огонь живой,Чтоб трубы дружно задымились, Чтобы дымы тянулись ввысь, Чтоб жар пылал, чтоб щи варились, Чтоб хлебы добрые пеклись.Еще зари в помине нету, Еще и звезды не бледней И утра светлого приметы Неуловимы для людей.Но скоро станет мрак белесым, Проступят дальние стога И солнце, выйдя из-за леса, Зажжет февральские снега.Но выйдет солнце непременно, В селе, Вокруг, Из-за реки, По всей предутренней вселенной Горланят третьи петухи.
От имени павших
Юлия Друнина
Сегодня на трибуне мы — поэты, Которые убиты на войне, Обнявшие со стоном землю где-то В своей ли, в зарубежной стороне. Читают нас друзья-однополчане, Сединами они убелены. Но перед залом, замершим в молчанье, Мы — парни, не пришедшие с войны. Слепят «юпитеры», а нам неловко — Мы в мокрой глине с головы до ног. В окопной глине каска и винтовка, В проклятой глине тощий вещмешок. Простите, что ворвалось с нами пламя, Что еле-еле видно нас в дыму, И не считайте, будто перед нами Вы вроде виноваты, — ни к чему. Ах, ратный труд — опасная работа, Не всех ведет счастливая звезда. Всегда с войны домой приходит кто-то, А кто-то не приходит никогда. Вас только краем опалило пламя, То пламя, что не пощадило нас. Но если б поменялись мы местами, То в этот вечер, в этот самый час, Бледнея, с горлом, судорогой сжатым, Губами, что вдруг сделались сухи, Мы, чудом уцелевшие солдаты, Читали б ваши юные стихи.
Другие стихи этого автора
Всего: 163Я недругов своих прощаю
Давид Самойлов
Я недругов своих прощаю И даже иногда жалею. А спорить с ними не желаю, Поскольку в споре одолею. Но мне не надо одолеть их, Мои победы не крылаты. Ведь будем в дальних тех столетьях Они и я не виноваты. Они и мы не виноваты, Так говорят большие дни. И потому условны даты, И правы мы или они...
Я написал стихи о нелюбви
Давид Самойлов
Я написал стихи о нелюбви. И ты меня немедля разлюбила. Неужто есть в стихах такая сила, Что разгоняет в море корабли?Неужто без руля и без ветрил Мы будем врозь блуждать по морю ночью? Не верь тому, что я наговорил, И я тебе иное напророчу.
Я вышел ночью на Ордынку
Давид Самойлов
Я вышел ночью на Ордынку. Играла скрипка под сурдинку. Откуда скрипка в этот час — Далеко за полночь, далеко От запада и от востока — Откуда музыка у нас?
Я вас измучил не разлукой
Давид Самойлов
Я вас измучил не разлукой — возвращеньем, Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем. Пленен когда-то легкостью разлук, Я их предпочитал, рубя узлы и сети. Как трудно вновь учить азы наук В забушевавшем университете!Как длинны расстоянья расставаний!.. В тоске деревья… Но твоя рука И капор твой в дожде. И ночью ранней Угрюмый стук дверного молотка…
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
Шуберт Франц
Давид Самойлов
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает. Не кричит о нем газета, И молчит о нем печать. Жалко Шуберту, что это Тоже может огорчать. Знает Франц, что он кургузый И развязности лишен, И, наверно, рядом с музой Он немножечко смешон. Жаль, что дорог каждый талер, Жаль, что дома неуют. Впрочем — это все детали, Жаль, что песен не поют!.. Но печали неуместны! И тоска не для него!.. Был бы голос! Ну а песни Запоются! Ничего! Хочется мирного мира И счастливого счастья, Чтобы ничто не томило, Чтобы грустилось не часто.
Чет или нечет
Давид Самойлов
Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,— Музыка — лекарь? Музыка губит. Снежная скатерть. Мука без края. Музыка насмерть. Вьюга ночная.
Черный тополь
Давид Самойлов
Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский был одет Одной лишь краской — серой. Она ложилась на снега, На березняк сторукий, На серой морде битюга Лежала серой скукой. Лишь черный тополь был один Весенний, черный, влажный. И черный ворон, нелюдим, Сидел на ветке, важный. Стекали ветки как струи, К стволу сбегали сучья, Как будто черные ручьи, Рожденные под тучей. Подобен тополь был к тому ж И молнии застывшей, От серых туч до серых луж Весь город пригвоздившей. Им оттенялась белизна На этом сером фоне. И вдруг, почуяв, что весна, Тревожно ржали кони. И было все на волоске, И думало, и ждало, И, словно жилка на виске, Чуть слышно трепетало — И талый снег, и серый цвет, И той весны начало.
Цирк
Давид Самойлов
Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно. А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны. Там слон понимает по-русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки. Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш. И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок. А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез. Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы.
Хочу, чтобы мои сыны
Давид Самойлов
Хочу, чтобы мои сыны и их друзья несли мой гроб в прекрасный праздник погребенья. Чтобы на их плечах сосновая ладья плыла неспешно, но без промедленья.Я буду горд и счастлив в этот миг переселенья в землю, что слуха мне не ранит скорбный крик, что только небу внемлю.Как жаль, что не услышу тех похвал, и музыки, и пенья! Ну что же Разве я существовал в свой день рожденья!И все ж хочу, чтоб музыка лилась, ведь только дважды дух ликует: когда еще не существует нас, когда уже не существует.И буду я лежать с улыбкой мертвеца и неподвластный всем недугам. И два беспамятства — начала и конца — меня обнимут музыкальным кругом.
Хочется синего неба
Давид Самойлов
Хочется синего неба И зеленого леса, Хочется белого снега, Яркого желтого лета.Хочется, чтоб отвечало Все своему назначенью: Чтоб начиналось с начала, Вовремя шло к завершенью.Хочется шуток и смеха Где-нибудь в шумном скопище. Хочется и успеха, Но на хорошем поприще.
Химера самосохраненья
Давид Самойлов
Химера самосохраненья! О, разве можно сохранить Невыветренными каменья И незапутанною нить!Но ежели по чьей-то воле Убережешься ты один От ярости и алкоголя, Рождающих холестерин;От совести, от никотина, От каверзы и от ружья,— Ведь все равно невозвратима Незамутненность бытия.Но есть возвышенная старость, Что грозно вызревает в нас, И всю накопленную ярость Приберегает про запас,Что ждет назначенного срока И вдруг отбрасывает щит. И тычет в нас перстом пророка И хриплым голосом кричит.