Пестель, Поэт и Анна

Там Анна пела с самого утра И что-то шила или вышивала. И песня, долетая со двора, Ему невольно сердце волновала.

А Пестель думал: «Ах, как он рассеян! Как на иголках! Мог бы хоть присесть! Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть. И молод. И не станет фарисеем». Он думал: «И, конечно, расцветет Его талант, при должном направленье, Когда себе Россия обретет Свободу и достойное правленье». — Позвольте мне чубук, я закурю. — Пожалуйте огня. — Благодарю.

А Пушкин думал: «Он весьма умен И крепок духом. Видно, метит в Бруты. Но времена для брутов слишком круты. И не из брутов ли Наполеон?»

Шел разговор о равенстве сословий. — Как всех равнять? Народы так бедны, — Заметил Пушкин, — что и в наши дни Для равенства достойных нет условий. И потому дворянства назначенье — Хранить народа честь и просвещенье. — О, да, — ответил Пестель, — если трон Находится в стране в руках деспота, Тогда дворянства первая забота Сменить основы власти и закон. — Увы, — ответил Пушкин, — тех основ Не пожалеет разве Пугачев… — Мужицкий бунт бессмыслен…— За окном Не умолкая распевала Анна. И пахнул двор соседа-молдавана Бараньей шкурой, хлевом и вином. День наполнялся нежной синевой, Как ведра из бездонного колодца. И голос был высок: вот-вот сорвется. А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»

— Но, не борясь, мы потакаем злу,— Заметил Пестель,— бережем тиранство. — Ах, русское тиранство-дилетантство, Я бы учил тиранов ремеслу,— Ответил Пушкин. «Что за резвый ум,— Подумал Пестель,— столько наблюдений И мало основательных идей». — Но тупость рабства сокрушает гений! — В политике кто гений — тот злодей,— Ответил Пушкин. Впрочем, разговор Был славный. Говорили о Ликурге, И о Солоне, и о Петербурге, И что Россия рвется на простор. Об Азии, Кавказе и о Данте, И о движенье князя Ипсиланти.

Заговорили о любви. — Она,— Заметил Пушкин, — с вашей точки зренья Полезна лишь для граждан умноженья И, значит, тоже в рамки введена. — Тут Пестель улыбнулся. — Я душой Матерьялист, но протестует разум. — С улыбкой он казался светлоглазым. И Пушкин вдруг подумал: «В этом соль!»

Они простились. Пестель уходил По улице разъезженной и грязной, И Александр, разнеженный и праздный, Рассеянно в окно за ним следил. Шел русский Брут. Глядел вослед ему Российский гений с грустью без причины.

Деревья, как зеленые кувшины, Хранили утра хлад и синеву. Он эту фразу записал в дневник — О разуме и сердце. Лоб наморщив, Сказал себе: «Он тоже заговорщик. И некуда податься, кроме них».

В соседний двор вползла каруца цугом, Залаял пес. На воздухе упругом Качались ветки, полные листвой. Стоял апрель. И жизнь была желанна. Он вновь услышал — распевает Анна. И задохнулся: «Анна! Боже мой!»