Оправдание Гамлета
Врут про Гамлета, Что он нерешителен. Он решителен, груб и умен. Но когда клинок занесен, Гамлет медлит быть разрушителем И глядит в перископ времен.
Не помедлив стреляют злодеи В сердце Лермонтова или Пушкина. Не помедлив бьет лейб-гвардеец, Образцовый, шикарный воин. Не помедлив бьют браконьеры, Не жалея, что пуля пущена.
Гамлет медлит, Глаза прищурив И нацеливая клинок,
Гамлет медлит. И этот миг Удивителен и велик. Миг молчания, страсти и опыта, Водопада застывшего миг. Миг всего, что отринуто, проклято. И всего, что познал и постиг.
Ах, он знает, что там за портьерою, Ты, Полоний, плоский хитрец. Гамлет медлит застывшей пантерою, Ибо знает законы сердец, Ибо знает причины и следствия, Видит даль за ударом клинка, Смерть Офелии, слабую месть ее,— Все, что будет потом. На века.
Бей же, Гамлет! Бей без промашки! Не жалей загнивших кровей! Быть — не быть — лепестки ромашки, Бить так бить! Бей, не робей! Не от злобы, не от угару, Не со страху, унявши дрожь,— Доверяй своему удару, Даже если себя убьешь!
Похожие по настроению
Читая «Гамлета»
Анна Андреевна Ахматова
1 У кладбища направо пылил пустырь, А за ним голубела река. Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырь Или замуж за дурака…» Принцы только такое всегда говорят, Но я эту запомнила речь, — Пусть струится она сто веков подряд Горностаевой мантией с плеч. 2 И как будто по ошибке Я сказала: «Ты…» Озарила тень улыбки Милые черты. От подобных оговорок Всякий вспыхнет взор… Я люблю тебя, как сорок Ласковых сестер.
Пушкин в Кишиневе
Борис Корнилов
Здесь привольно воронам и совам, Тяжело от стянутых ярем, Пахнет душным Воздухом, грозовым – Недовольна армия царем. Скоро загреметь огромной вьюге, Да на полстолетия подряд, – то в Тайном обществе на юге О цареубийстве говорят. Заговор, переворот И эта Молния, летящая с высот. Ну кого же, Если не поэта, Обожжет, подхватит, понесет? Где равнинное раздолье волку, Где темны просторы и глухи, – Переписывают втихомолку Запрещенные его стихи. И они по спискам и по слухам, От негодования дрожа, Были песнью, Совестью И духом Славного навеки мятежа. Это он, Пораненный судьбою, Рану собственной рукой зажал. Никогда не дорожил собою, Воспевая мстительный кинжал. Это он О родине зеленой Находил любовные слова, – Как начало пламенного льва. Злом сопровождаемый И сплетней – И дела и думы велики, – Неустанный, Двадцатидвухлетний, Пьет вино И любит балыки. Пасынок романовской России. Дни уходят ровною грядой. Он рисует на стихах босые Ноги молдаванки молодой. Милый Инзов, Умудренный старец, Ходит за поэтом по пятам, Говорит, в нотацию ударясь, Сообразно старческим летам. Но стихи, как раньше, наготове, Подожжен – Гори и догорай, – И лавина африканской крови И кипит И плещет через край. Сотню лет не выбросить со счета. В Ленинграде, В Харькове, В Перми Мы теперь склоняемся – Почета Нашего волнение прими. Мы живем, Моя страна – громадна, Светлая и верная навек. Вам бы через век родиться надо, Золотой, Любимый человек. Вы ходили чащею и пашней, Ветер выл, пронзителен и лжив… Пасынок на родине тогдашней, Вы упали, срока не дожив. Подлыми увенчаны делами Люди, прославляющие месть, Вбили пули в дула шомполами, И на вашу долю пуля есть. Чем отвечу? Отомщу которым, Ненависти страшной не тая? Неужели только разговором Ненависть останется моя? За окном светло над Ленинградом, Я сижу за письменным столом. Ваши книги-сочиненья рядом Мне напоминают о былом. День ударит об землю копытом, Смена на посту сторожевом. Думаю о вас, не об убитом, А всегда о светлом, О живом. Всё о жизни, Ничего о смерти, Всё о слове песен и огня… Легче мне от этого, Поверьте, И простите, дорогой, меня.
Кто самый острый современный…
Евгений Александрович Евтушенко
Кто самый острый современный писатель? - спорит целый мир. Знаток я, может, не отменный, ну, а по моему - Шекспир. И вечность гамлетовской темы прибоем бьется о виски сейчас, когда в одном смятенье и гении, и дураки. И, руки медленно ломая, под реактивный свист и гуд, спешат к метро или трамваям, толпою гамлеты бегут Артисты просто жалко мямлят в сравнение с басом бурь и битв, когда и шар земной, как Гамлет, решает: "Быть или не быть."
Песня (Из Шекспира)
Федор Иванович Тютчев
Из ШекспираЗаревел голодный лев, И на месяц волк завыл; День с трудом преодолев, Бедный пахарь опочил. Угли гаснут на костре, Дико филин прокричал И больному на одре Скорый саван провещал.Все кладбища, сей порой, Из зияющих гробов, В сумрак месяца сырой Высылают мертвецов!..
Сонет (Душевные страдания как гамма)
Илья Сельвинский
А я любя был глуп и нем. Александр ПушкинДушевные страдания как гамма: У каждого из них своя струна. Обида подымается до гама, До граянья, не знающего сна;Глубинным стоном отзовется драма, Где родина, отечество, страна; А как зудит раскаянье упрямо! А ревность? M-м… Как эта боль слышна.Но есть одно беззвучное страданье, Которое ужасней всех других: Клинически оно — рефлекс глотанья, Когда слова уже горят в гортани, Дымятся, рвутся в брызгах огневых, Но ты не смеешь и… глотаешь их.
Витязь
Иван Козлов
Скажи мне, витязь, что твой лик Весною дней темнее ночи? Ты вне себя, главой поник, Твои тревожно блещут очи, Твой пылкий дух мрачит тоска. Откуда ты? — «Издалека». О, вижу я, младая кровь Кипит, волнуема отравой; Крушит ли тайная любовь? Вражда ль изменою лукавой? Черна бедами жизнь твоя? Кто твой злодей? — «Злодей мой — я». И дико витязь кинул взор На тмой покрытую долину; Мятежной совести укор Стеснял душу его кручиной; Он изумлялся; мнилось, он Какой-то видит грозный сон. И вдруг он молвил: «В небесах Страшнее волн клубятся тучи, И с мертвецами в облаках Ужасно воет вихрь летучий; Как сердце с язвою любви — Взгляни — меж них луна в крови! И буря носит дальний звон И веет мне напев унылый. Склонись к траве: подземный стон, Увы, не заглушён могилой! И тень ее во мгле ночной Летит под белой пеленой. О Вамба! ты была моей, Цвела в любви, краса младая, Но буйный пыл, но яд страстей, Но жизни тайна роковая, Ревнивый мой, безумный жар — Свершили пагубный удар. И с ней не разлучаюсь я. Недавно мчался я горою, Где замок, колыбель моя, С своей зубчатою стеною… Он освещен, она в окне, Она рукой манила мне. Вчера я, грешный, в божий храм Вошел, ищу в тоске отрады. И близ иконы вижу там При тусклом зареве лампады: Она, колена преклоня, Стоит и молит за меня. Горит война в святых местах. Хочу не славы — покаянья! Я с ней в нетленных небесах Хочу последнего свиданья. Она простит…» И свой кинжал К устам он в бешенстве прижал. Он шлем надел, схватил он щит, На борзого коня садится, И чудный взор к звездам стремит, И вдаль на бой кровавый мчится; Но с боя из земли святой Не возвратился в край родной.
Милые трагедии Шекспира
Маргарита Алигер
Милые трагедии Шекспира! Хроники английских королей! Звон доспехов, ликованье пира, мрак, и солнце, и разгул страстей. Спорят благородство и коварство, вероломство, мудрость и расчет. И злодей захватывает царство. И герой в сражение идет. Эти окровавленные руки, кубки с ядом, ржавые мечи, это человеческие муки, крик души и жалоба в ночи. Заклинанья и тоска о чуде, спор с судьбой и беспощадный рок. это только люди, только люди, их существования урок. Неужели и мои тревоги, груз ошибок и душевных мук могут обратиться в монологи, обрести высокий вечный звук? Неужели и моя забота, взлеты и падения в пути могут люто взволновать кого-то, чью-то душу потрясти? То, что смутной музыкой звучало, издали слышнее и видней. Может, наши участи — начало для грядущих хроник наших дней. Солона вода, и хлеб твой горек, труден путь твой в толщу прошлых лет, нашего величия историк, нашего страдания поэт. Только б ты не допустил ошибки, полуправды или лжи, не смешал с гримасами улыбки и с действительностью миражи. Человек, живой своей судьбою ты ему сегодня помоги, не лукавь и будь самим собою, не обманывайся и не лги. Не тверди без толку: ах как просто! Ах какая тишь да гладь! А уж если ты такого роста, что тебе далеко не видать, не мешай в событьях разобраться сильным душам, пламенным сердцам. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам.
Игрок задорный, рок насмешливый и злобный
Петр Вяземский
Игрок задорный, рок насмешливый и злобный Жизнь и самих людей подводит под сюркуп: Способный человек бывает часто глуп, А люди умные как часто неспособны!Post scriptumВот, например, хотя бы грешный я: Судьбой дилетантизм во многом мне дарован, Моя по всем морям носилась ладия, Но берег ни один мной не был завоеван, И в мире проскользит бесследно жизнь моя. Потомству дальнему народные скрижали Об имени моем ничем не возвестят; На дни бесплодные смотрю я без печали И, что не славен я, в своем смиренье рад. Нет, слава лестное, но часто злое бремя, Для слабых мышц моих та ноша тяжела. Что время принесет, пусть и уносит время: И человек есть персть, и персть его дела. Я всё испробовал от альфы до йоты, Но, беззаботная и праздная пчела, Спускаясь на цветы, не собирал я соты, А мед их выпивал и в улей не сносил. «День мой — век мой» — всегда моим девизом был, Но всё же, может быть, рожден я не напрасно: В семье людей не всем, быть может, я чужой, И хоть одна душа откликнулась согласно На улетающий минутный голос мой.
Шекспир
Сергей Дуров
Не гляди на солнце Летом, в яркий полдень; Если богом не дан Оку взор орлиный, Если ты заране Знаешь, что от блеска Пламенного солнца Потеряешь зренье. Не читай Шекспира, Если ты боишься Глубоко проникнуть В тайны роковые Бытия земного. Если ты не хочешь Разгадать движений Сердца человека…
Лермонтов
Всеволод Рождественский
Не в силах бабушка помочь, Царь недоволен, власти правы. И едет он в метель и ночь За петербургские заставы.Еще стучит ему в виски Гусарский пунш. Шальной мазуркой Мелькают версты, ямщики И степь, разостланная буркой…«Поручик, это вам не бал. Извольте в цепь с четвертой ротой!» — И поперхнулся генерал Глотком наливки и остротой.От блюдца с косточками слив, От карт в чаду мутно-зеленом Он встал, презрительно-учтив, И застегнул сюртук с поклоном.Покуда злоба весела И кружит голову похмелье, Скорей винтовку из чехла — Ударить в гулкое ущелье!Поет свинец. В горах туман. Но карту бить вошло в привычку, Как поутру под барабан Вставать в ряды на перекличку.Душа, как олово, мутна, Из Петербурга — ни полслова, И Варенька Лопухина Выходит замуж за другого.Кто знал «погибельный Кавказ» (А эта песня не для труса!), Тот не отводит жадных глаз Со льдов двугорбого Эльбруса.Как колокольчик под дугой, И день и ночь в тоске тревожной, Он только путник почтовой По офицерской подорожной.Но дышит жар заветных строк Все той же волей неуклонной, И каждый стих его — клинок, Огнем свободы закаленный.И не во вражеский завал, Не в горцев нищие селенья,— Он стих как пулю бы вогнал В тех, кто на страже угнетенья!И не простит он ничего Холопам власти, черни светской, За то, что вольный стих его Отравлен воздухом мертвецкой.Нет! Будет мстить он, в палачей Страны своей перчатку кинув, Пока не поднял — и скорей!— Стволов какой-нибудь Мартынов. Стихи Михаила Лермонтова
Другие стихи этого автора
Всего: 163Я недругов своих прощаю
Давид Самойлов
Я недругов своих прощаю И даже иногда жалею. А спорить с ними не желаю, Поскольку в споре одолею. Но мне не надо одолеть их, Мои победы не крылаты. Ведь будем в дальних тех столетьях Они и я не виноваты. Они и мы не виноваты, Так говорят большие дни. И потому условны даты, И правы мы или они...
Я написал стихи о нелюбви
Давид Самойлов
Я написал стихи о нелюбви. И ты меня немедля разлюбила. Неужто есть в стихах такая сила, Что разгоняет в море корабли?Неужто без руля и без ветрил Мы будем врозь блуждать по морю ночью? Не верь тому, что я наговорил, И я тебе иное напророчу.
Я вышел ночью на Ордынку
Давид Самойлов
Я вышел ночью на Ордынку. Играла скрипка под сурдинку. Откуда скрипка в этот час — Далеко за полночь, далеко От запада и от востока — Откуда музыка у нас?
Я вас измучил не разлукой
Давид Самойлов
Я вас измучил не разлукой — возвращеньем, Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем. Пленен когда-то легкостью разлук, Я их предпочитал, рубя узлы и сети. Как трудно вновь учить азы наук В забушевавшем университете!Как длинны расстоянья расставаний!.. В тоске деревья… Но твоя рука И капор твой в дожде. И ночью ранней Угрюмый стук дверного молотка…
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
Шуберт Франц
Давид Самойлов
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает. Не кричит о нем газета, И молчит о нем печать. Жалко Шуберту, что это Тоже может огорчать. Знает Франц, что он кургузый И развязности лишен, И, наверно, рядом с музой Он немножечко смешон. Жаль, что дорог каждый талер, Жаль, что дома неуют. Впрочем — это все детали, Жаль, что песен не поют!.. Но печали неуместны! И тоска не для него!.. Был бы голос! Ну а песни Запоются! Ничего! Хочется мирного мира И счастливого счастья, Чтобы ничто не томило, Чтобы грустилось не часто.
Чет или нечет
Давид Самойлов
Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,— Музыка — лекарь? Музыка губит. Снежная скатерть. Мука без края. Музыка насмерть. Вьюга ночная.
Черный тополь
Давид Самойлов
Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский был одет Одной лишь краской — серой. Она ложилась на снега, На березняк сторукий, На серой морде битюга Лежала серой скукой. Лишь черный тополь был один Весенний, черный, влажный. И черный ворон, нелюдим, Сидел на ветке, важный. Стекали ветки как струи, К стволу сбегали сучья, Как будто черные ручьи, Рожденные под тучей. Подобен тополь был к тому ж И молнии застывшей, От серых туч до серых луж Весь город пригвоздившей. Им оттенялась белизна На этом сером фоне. И вдруг, почуяв, что весна, Тревожно ржали кони. И было все на волоске, И думало, и ждало, И, словно жилка на виске, Чуть слышно трепетало — И талый снег, и серый цвет, И той весны начало.
Цирк
Давид Самойлов
Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно. А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны. Там слон понимает по-русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки. Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш. И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок. А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез. Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы.
Хочу, чтобы мои сыны
Давид Самойлов
Хочу, чтобы мои сыны и их друзья несли мой гроб в прекрасный праздник погребенья. Чтобы на их плечах сосновая ладья плыла неспешно, но без промедленья.Я буду горд и счастлив в этот миг переселенья в землю, что слуха мне не ранит скорбный крик, что только небу внемлю.Как жаль, что не услышу тех похвал, и музыки, и пенья! Ну что же Разве я существовал в свой день рожденья!И все ж хочу, чтоб музыка лилась, ведь только дважды дух ликует: когда еще не существует нас, когда уже не существует.И буду я лежать с улыбкой мертвеца и неподвластный всем недугам. И два беспамятства — начала и конца — меня обнимут музыкальным кругом.
Хочется синего неба
Давид Самойлов
Хочется синего неба И зеленого леса, Хочется белого снега, Яркого желтого лета.Хочется, чтоб отвечало Все своему назначенью: Чтоб начиналось с начала, Вовремя шло к завершенью.Хочется шуток и смеха Где-нибудь в шумном скопище. Хочется и успеха, Но на хорошем поприще.
Химера самосохраненья
Давид Самойлов
Химера самосохраненья! О, разве можно сохранить Невыветренными каменья И незапутанною нить!Но ежели по чьей-то воле Убережешься ты один От ярости и алкоголя, Рождающих холестерин;От совести, от никотина, От каверзы и от ружья,— Ведь все равно невозвратима Незамутненность бытия.Но есть возвышенная старость, Что грозно вызревает в нас, И всю накопленную ярость Приберегает про запас,Что ждет назначенного срока И вдруг отбрасывает щит. И тычет в нас перстом пророка И хриплым голосом кричит.