Мне снился сон
Мне снился сон. И в этом трудном сне Отец, босой, стоял передо мною. И плакал он. И говорил ко мне: — Мой милый сын! Что сделалось с тобою!
Он проклинал наш век, войну, судьбу. И за меня он требовал расплаты. А я смиренно говорил ему: — Отец, они ни в чем не виноваты.
И видел я. И понимал вдвойне, Как буду я стоять перед тобою С таким же гневом и с такой же болью… Мой милый сын! Увидь меня во сне!..
Похожие по настроению
Гляжу ль на детей и грущу
Алексей Жемчужников
Гляжу ль на детей и грущу Среди опустелого дома — Всё той же любви я ищу, Что в горе так сердцу знакома… К тебе, друг усопший, к тебе Взываю в безумной надежде, Что так же ты нашей судьбе Родна и причастна, как прежде. Всё мнится — я долгой тоской, Так больно гнетущей мне душу, Смущу твой холодный покой, Твое безучастье нарушу; Всё жду, что в таинственном сне Мне явишься ты, как живая, И скажешь с участьем ко мне: «Поплакать с тобою пришла я»…
Какое горе ждет меня
Алексей Апухтин
Какое горе ждет меня? Что мне зловещий сон пророчит? Какого тягостного дня Судьба еще добиться хочет? Я так страдал, я столько слез Таил во тьме ночей безгласных, Я столько молча перенес Обид, тяжелых и напрасных; Я так измучен, оглушен Всей жизнью, дикой и нестройной, Что, как бы страшен ни был сон, Я дней грядущих жду спокойно… Не так ли в схватке боевой Солдат израненный ложится И, чуя смерть над головой, О жизни гаснущей томится, Но вражьих пуль уж не боится, Заслыша визг их пред собой.
А иногда отец мне говорил
Борис Рыжий
А иногда отец мне говорил, что видит про утиную охоту сны с продолженьем: лодка и двустволка. И озеро, где каждый островок ему знаком. Он говорил: не видел я озера такого наяву прозрачного, какая там охота! Представь себе… А впрочем, что ты знаешь про наши про охотничьи дела! Скучая, я вставал из-за стола и шел читать какого-нибудь Кафку, жалеть себя и сочинять стихи под Бродского, о том, что человек, конечно, одиночество в квадрате, нет, в кубе. Или нехотя звонил замужней дуре, любящей стихи под Бродского, а заодно меня — какой-то экзотической любовью. Прощай, любовь! Прошло десятилетье. Ты подурнела, я похорошел, и снов моих ты больше не хозяйка. Я за отца досматриваю сны: прозрачным этим озером блуждаю на лодочке дюралевой с двустволкой, любовно огибаю камыши, чучела расставляю, маскируюсь и жду, и не промахиваюсь, точно стреляю, что сомнительно для сна. Что, повторюсь, сомнительно для сна, но это только сон и не иначе, я понимаю это до конца. И всякий раз, не повстречав отца, я просыпаюсь, оттого что плачу.
Были вокруг меня люди родные
Илья Эренбург
Были вокруг меня люди родные, Скрылись в чужие края. Только одна Ты, Святая Мария, Не оставляешь меня.Мама любила в усталой вуали В детскую тихо пройти. И приласкать, чтоб без горькой печали Мог я ко сну отойти.Разве теперь не ребенок я малый, Разве не так же грущу, Если своею мольбой запоздалой Маму я снова ищу.Возле иконы забытого храма Я не устану просить: Будь моей тихой и ласковой мамой И научи полюбить!Сыну когда-то дала Ты могучесть С верой дойти до креста. Дай мне такую же светлую участь, Дай мне мученья Христа.Крестные муки я выдержу прямо, Смерть я сумею найти, Если у гроба усталая мама Снова мне скажет «прости».
Сон ратника
Иван Козлов
Подкопы взорваны — и башни вековые С их дерзкою луной погибель облегла; Пресекла в ужасе удары боевые Осенней ночи мгла. И в поле тишина меж русскими полками; У ружей сомкнутых дымилися костры, Во тме бросая блеск багровыми струями На белые шатры. В раздумье я смотрел на пламень красноватый; Мне раненых вдали был слышен тяжкий стон; Но, битвой утомясь, под буркою косматой Уснул — и вижу сон. Мне снилось, что, простясь с военного тревогой, От тех кровавых мест, где буйство протекло, Поспешно я иду знакомою дорогой В родимое село. Мне церковь сельская видна с горы высокой И Клязьмы светлый ток в тени ракит густых; И слышу песнь жнецов, и в стаде лай далекой Собак сторожевых. Я к хижине сходил холмов с крутого ската, Разлуки тайный страх надеждой веселя, — И дряхлый мой отец, тотчас узнав солдата, Вскочил без костыля. В слезах моя жена мне кинулась на шею. Мила, как в день венца, и сердцу и очам; Малютки резвые бегут ко мне за нею; Сосед пришел к друзьям. «Клянусь, — я говорил, склонен на то родными, — Теперь я к вам пришел на долгое житье!» И дети обвили цветками полевыми И штык мой и ружье. Я милых обнимал… но пушка вестовая Сон тихий прервала, и — в сечу мне лететь! И к Варне понеслась дружина удалая… Иль там мне умереть?
У могилы матери
Иван Суриков
Спишь ты, спишь, моя родная, Спишь в земле сырой. Я пришёл к твоей могиле С горем и тоской.Я пришёл к тебе, родная, Чтоб тебе сказать, Что теперь уже другая У меня есть мать;Что твой муж, тобой любимый, Мой отец родной, Твоему бедняге сыну Стал совсем чужой.Никогда твоих, родная, Слов мне не забыть: «Без меня тебе, сыночек, Горько будет жить!Много, много встретишь горя, Мой родимый, ты; Много вынесешь несчастья, Бед и нищеты!»И слова твои сбылися, Все сбылись они. Встань ты, встань, моя родная, На меня взгляни!С неба дождик льёт осенний, Холодом знобит; У твоей сырой могилы Сын-бедняк стоит.В старом, рваном сюртучишке, В ветхих сапогах; Но всё так же твёрд, как прежде, Слёз нет на глазах.Знают то судьба-злодейка, Горе и беда, Что от них твой сын не плакал В жизни никогда.Нет, в груди моей горячей Кровь ещё горит, На борьбу с судьбой суровой Много сил кипит.А когда я эти силы Все убью в борьбе И когда меня, родная, Принесут к тебе, —Приюти тогда меня ты Тут в земле сырой; Буду спать я, спать спокойно Рядышком с тобой.Будет солнце надо мною Жаркое сиять; Будут звёзды золотые Во всю ночь блистать;Будет ветер беспокойный Песни свои петь, Над могилой серебристой Тополью шуметь;Будет вьюга надо мною Плакать, голосить… Но напрасно — сил погибших Ей не разбудить.
Сон
Николай Алексеевич Заболоцкий
Жилец земли, пятидесяти лет, Подобно всем счастливый и несчастный, Однажды я покинул этот свет И очутился в местности безгласной. Там человек едва существовал Последними остатками привычек, Но ничего уж больше не желал И не носил ни прозвищ он, ни кличек. Участник удивительной игры, Не вглядываясь в скученные лица, Я там ложился в дымные костры И поднимался, чтобы вновь ложиться. Я уплывал, я странствовал вдали, Безвольный, равнодушный, молчаливый, И тонкий свет исчезнувшей земли Отталкивал рукой неторопливой. Какой-то отголосок бытия Еще имел я для существованья, Но уж стремилась вся душа моя Стать не душой, но частью мирозданья. Там по пространству двигались ко мне Сплетения каких-то матерьялов, Мосты в необозримой вышине Висели над ущельями провалов. Я хорошо запомнил внешний вид Всех этих тел, плывущих из пространства: Сплетенье ферм, и выпуклости плит, И дикость первобытного убранства. Там тонкостей не видно и следа, Искусство форм там явно не в почете, И не заметно тягостей труда, Хотя весь мир в движенье и работе. И в поведенье тамошних властей Не видел я малейшего насилья, И сам, лишенный воли и страстей, Все то, что нужно, делал без усилья. Мне не было причины не хотеть, Как не было желания стремиться, И был готов я странствовать и впредь, Коль то могло на что-то пригодиться. Со мной бродил какой-то мальчуган, Болтал со мной о массе пустяковин. И даже он, похожий на туман, Был больше материален, чем духовен. Мы с мальчиком на озеро пошли, Он удочку куда-то вниз закинул И нечто, долетевшее с земли, Не торопясь, рукою отодвинул.
Военные сны
Вадим Шефнер
Нам снится не то, что хочется нам, — Нам снится то, что хочется снам. На нас до сих пор военные сны, Как пулеметы, наведены. И снятся пожары тем, кто ослеп, И сытому снится блокадный хлеб. И те, от кого мы вестей не ждем, Во сне к нам запросто входят в дом. Входят друзья предвоенных лет, Не зная, что их на свете нет. И снаряд, от которого случай спас, Осколком во сне настигает нас. И, вздрогнув, мы долго лежим во мгле, — Меж явью и сном, на ничье земле, И дышится трудно, и ночь длинна… Камнем на сердце лежит война.
Мать и сын
Виктор Гусев
В далекий дом в то утро весть пришла, Сказала так: «Потеря тяжела. Над снежною рекой, в огне, в бою Ваш муж Отчизне отдал жизнь свою». Жена замолкла. Слов не подобрать. Как сыну, мальчику, об этом рассказать? Ему учиться будет тяжело. Нет, не скажу… А за окном мело, А за окном седой буран орал. А за окном заводы, снег, Урал. И в школу тоже весть в тот день пришла. Сказала: «Школьники потеря тяжела. Отец Володи вашего в бою Отчизне отдал жизнь прекрасную свою». И сын об этом от товарищей узнал. Сидел среди друзей, весь вечер промолчал. Потом пошел домой и думал он: «Как быть?» И матери решил не говорить. Ведь нынче в ночь ей на завод идти. Об этом скажешь — не найдет пути. С тех пор о нем и вечером и днем Они друг другу говорят как о живом, И вспоминают все его слова, И как он песни пел, как сына целовал, И как любил скорей прийти домой, — И он для их любви действительно живой. Вот только ночью мать слезу смахнет, В подушку сын украдкою всплакнет, А утром надо жить, учиться, побеждать. Как силу их сердец мне передать!
Сон
Вячеслав Всеволодович
Я помню сон, Всех воронов души черней, Всех вестников верней: Посол чистилища, он в ней — Как похоронный звон.Зачем дано Мне жалом ласковым губить, Коль рок любви — убить? Но всею волей полюбить — Как ключ пойти на дно!Всё спит. Крадусь К покинутой, в убогий дом. Балкон скрипит. Тайком, Как тать, ступаю. Огоньком Мерцает щель. Стучусь. Узнала стук… Таит дыхание, дрожа… Так, отсветы ножа И тень убийцы сторожа, Мы притаимся вдруг. Я дверь, как вор, Приотворил. Ко мне, бледна, Метнулася она, Смертельным ужасом пьяна, Вперив в убийцу взор… Есть, Фауст, казнь: В очах возлюбленной прочесть Не гнев, не суд, не месть, Но чуждый блеск — безумья весть И дикую боязнь. «Сгинь!— слышу крик.— Еще ль тебе мой сладок плач, Полунощный палач? Ты, знаю, дьявол,— как ни прячь Рога в его двойник!..» А я крещу Ее рукой, моля: «Прости! Меня перекрести! Я сам пришел. Ты ж не грусти, Как по тебе грущу…» В мой взор глядит Чужого неба бирюза… Застылая слеза Пустые стеклянит глаза… Глядит. Молчит. Глядит…
Другие стихи этого автора
Всего: 163Я недругов своих прощаю
Давид Самойлов
Я недругов своих прощаю И даже иногда жалею. А спорить с ними не желаю, Поскольку в споре одолею. Но мне не надо одолеть их, Мои победы не крылаты. Ведь будем в дальних тех столетьях Они и я не виноваты. Они и мы не виноваты, Так говорят большие дни. И потому условны даты, И правы мы или они...
Я написал стихи о нелюбви
Давид Самойлов
Я написал стихи о нелюбви. И ты меня немедля разлюбила. Неужто есть в стихах такая сила, Что разгоняет в море корабли?Неужто без руля и без ветрил Мы будем врозь блуждать по морю ночью? Не верь тому, что я наговорил, И я тебе иное напророчу.
Я вышел ночью на Ордынку
Давид Самойлов
Я вышел ночью на Ордынку. Играла скрипка под сурдинку. Откуда скрипка в этот час — Далеко за полночь, далеко От запада и от востока — Откуда музыка у нас?
Я вас измучил не разлукой
Давид Самойлов
Я вас измучил не разлукой — возвращеньем, Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем. Пленен когда-то легкостью разлук, Я их предпочитал, рубя узлы и сети. Как трудно вновь учить азы наук В забушевавшем университете!Как длинны расстоянья расставаний!.. В тоске деревья… Но твоя рука И капор твой в дожде. И ночью ранней Угрюмый стук дверного молотка…
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
Шуберт Франц
Давид Самойлов
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает. Не кричит о нем газета, И молчит о нем печать. Жалко Шуберту, что это Тоже может огорчать. Знает Франц, что он кургузый И развязности лишен, И, наверно, рядом с музой Он немножечко смешон. Жаль, что дорог каждый талер, Жаль, что дома неуют. Впрочем — это все детали, Жаль, что песен не поют!.. Но печали неуместны! И тоска не для него!.. Был бы голос! Ну а песни Запоются! Ничего! Хочется мирного мира И счастливого счастья, Чтобы ничто не томило, Чтобы грустилось не часто.
Чет или нечет
Давид Самойлов
Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,— Музыка — лекарь? Музыка губит. Снежная скатерть. Мука без края. Музыка насмерть. Вьюга ночная.
Черный тополь
Давид Самойлов
Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский был одет Одной лишь краской — серой. Она ложилась на снега, На березняк сторукий, На серой морде битюга Лежала серой скукой. Лишь черный тополь был один Весенний, черный, влажный. И черный ворон, нелюдим, Сидел на ветке, важный. Стекали ветки как струи, К стволу сбегали сучья, Как будто черные ручьи, Рожденные под тучей. Подобен тополь был к тому ж И молнии застывшей, От серых туч до серых луж Весь город пригвоздившей. Им оттенялась белизна На этом сером фоне. И вдруг, почуяв, что весна, Тревожно ржали кони. И было все на волоске, И думало, и ждало, И, словно жилка на виске, Чуть слышно трепетало — И талый снег, и серый цвет, И той весны начало.
Цирк
Давид Самойлов
Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно. А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны. Там слон понимает по-русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки. Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш. И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок. А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез. Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы.
Хочу, чтобы мои сыны
Давид Самойлов
Хочу, чтобы мои сыны и их друзья несли мой гроб в прекрасный праздник погребенья. Чтобы на их плечах сосновая ладья плыла неспешно, но без промедленья.Я буду горд и счастлив в этот миг переселенья в землю, что слуха мне не ранит скорбный крик, что только небу внемлю.Как жаль, что не услышу тех похвал, и музыки, и пенья! Ну что же Разве я существовал в свой день рожденья!И все ж хочу, чтоб музыка лилась, ведь только дважды дух ликует: когда еще не существует нас, когда уже не существует.И буду я лежать с улыбкой мертвеца и неподвластный всем недугам. И два беспамятства — начала и конца — меня обнимут музыкальным кругом.
Хочется синего неба
Давид Самойлов
Хочется синего неба И зеленого леса, Хочется белого снега, Яркого желтого лета.Хочется, чтоб отвечало Все своему назначенью: Чтоб начиналось с начала, Вовремя шло к завершенью.Хочется шуток и смеха Где-нибудь в шумном скопище. Хочется и успеха, Но на хорошем поприще.
Химера самосохраненья
Давид Самойлов
Химера самосохраненья! О, разве можно сохранить Невыветренными каменья И незапутанною нить!Но ежели по чьей-то воле Убережешься ты один От ярости и алкоголя, Рождающих холестерин;От совести, от никотина, От каверзы и от ружья,— Ведь все равно невозвратима Незамутненность бытия.Но есть возвышенная старость, Что грозно вызревает в нас, И всю накопленную ярость Приберегает про запас,Что ждет назначенного срока И вдруг отбрасывает щит. И тычет в нас перстом пророка И хриплым голосом кричит.