Конец Пугачева
Вьются тучи, как знамена, Небо — цвета кумача. Мчится конная колонна Бить Емельку Пугача.А Емелька, царь Емелька, Страхолюдина-бандит, Бородатый, пьяный в стельку, В чистой горнице сидит.Говорит: «У всех достану Требушину из пупа. Одного губить не стану Православного попа.Ну-ка, батя, сядь-ка в хате, Кружку браги раздави. И мои степные рати В правый бой благослови!..»Поп ему: «Послушай, сыне! По степям копытный звон. Слушай, сыне, ты отныне На погибель обречен…»Как поднялся царь Емеля: «Гей вы, бражники-друзья! Или силой оскудели, Мои князи и графья?»Как он гаркнул: «Где вы, князи?!» Как ударил кулаком, Конь всхрапнул у коновязи Под ковровым чепраком.Как прощался он с Устиньей, Как коснулся алых губ, Разорвал он ворот синий И заплакал, душегуб.«Ты зови меня Емелькой, Не зови меня Петром. Был, мужик, я птахой мелкой, Возмечтал парить орлом.Предадут меня сегодня, Слава богу — предадут. Быть (на это власть господня!) Государем не дадут…»Как его бояре встали От тесового стола. «Ну, вяжи его,— сказали,—
Похожие по настроению
Емшан
Аполлон Николаевич Майков
Степной травы пучок сухой, Он и сухой благоухает! И разом степи надо мной Всё обаянье воскрешает… Когда в степях, за станом стан, Бродили орды кочевые, Был хан Отро́к и хан Сырчан, Два брата, ба́тыри лихие. И раз у них шёл пир горой — Велик полон был взят из Руси! Певец им славу пел, рекой Лился кумыс во всём улусе. Вдруг шум и крик, и стук мечей, И кровь, и смерть, и нет пощады! Всё врозь бежит, что лебедей Ловцами спугнутое стадо. То с русской силой Мономах Всёсокрушающий явился; Сырчан в донских залег мелях, Отрок в горах кавказских скрылся. И шли года… Гулял в степях Лишь буйный ветер на просторе… Но вот — скончался Мономах, И по Руси — туга и горе. Зовёт к себе певца Сырчан И к брату шлёт его с наказом: «Он там богат, он царь тех стран, Владыка надо всем Кавказом, — Скажи ему, чтоб бросил всё, Что умер враг, что спали цепи, Чтоб шёл в наследие своё, В благоухающие степи! Ему ты песен наших спой, — Когда ж на песнь не отзовется, Свяжи в пучок емшан степной И дай ему — и он вернётся». Отрок сидит в златом шатре, Вкруг — рой абхазянок прекрасных; На золоте и серебре Князей он чествует подвластных. Введён певец. Он говорит, Чтоб в степи шёл Отрок без страха, Что путь на Русь кругом открыт, Что нет уж больше Мономаха! Отрок молчит, на братнин зов Одной усмешкой отвечает, — И пир идёт, и хор рабов Его что солнце величает. Встаёт певец, и песни он Поёт о былях половецких, Про славу дедовских времён И их набегов молодецких, — Отрок угрюмый принял вид И, на певца не глядя, знаком, Чтоб увели его, велит Своим послушливым кунакам. И взял пучок травы степной Тогда певец, и подал хану — И смотрит хан — и, сам не свой, Как бы почуя в сердце рану, За грудь схватился… Всё глядят: Он — грозный хан, что ж это значит? Он, пред которым все дрожат, — Пучок травы целуя, плачет! И вдруг, взмахнувши кулаком: «Не царь я больше вам отныне! — Воскликнул. — Смерть в краю родном Милей, чем слава на чужбине!» Наутро, чуть осел туман И озлатились гор вершины, В горах идёт уж караван — Отрок с немногою дружиной. Минуя гору за горой, Всё ждёт он — скоро ль степь родная, И вдаль глядит, травы степной Пучок из рук не выпуская.
Пушкин в Кишиневе
Борис Корнилов
Здесь привольно воронам и совам, Тяжело от стянутых ярем, Пахнет душным Воздухом, грозовым – Недовольна армия царем. Скоро загреметь огромной вьюге, Да на полстолетия подряд, – то в Тайном обществе на юге О цареубийстве говорят. Заговор, переворот И эта Молния, летящая с высот. Ну кого же, Если не поэта, Обожжет, подхватит, понесет? Где равнинное раздолье волку, Где темны просторы и глухи, – Переписывают втихомолку Запрещенные его стихи. И они по спискам и по слухам, От негодования дрожа, Были песнью, Совестью И духом Славного навеки мятежа. Это он, Пораненный судьбою, Рану собственной рукой зажал. Никогда не дорожил собою, Воспевая мстительный кинжал. Это он О родине зеленой Находил любовные слова, – Как начало пламенного льва. Злом сопровождаемый И сплетней – И дела и думы велики, – Неустанный, Двадцатидвухлетний, Пьет вино И любит балыки. Пасынок романовской России. Дни уходят ровною грядой. Он рисует на стихах босые Ноги молдаванки молодой. Милый Инзов, Умудренный старец, Ходит за поэтом по пятам, Говорит, в нотацию ударясь, Сообразно старческим летам. Но стихи, как раньше, наготове, Подожжен – Гори и догорай, – И лавина африканской крови И кипит И плещет через край. Сотню лет не выбросить со счета. В Ленинграде, В Харькове, В Перми Мы теперь склоняемся – Почета Нашего волнение прими. Мы живем, Моя страна – громадна, Светлая и верная навек. Вам бы через век родиться надо, Золотой, Любимый человек. Вы ходили чащею и пашней, Ветер выл, пронзителен и лжив… Пасынок на родине тогдашней, Вы упали, срока не дожив. Подлыми увенчаны делами Люди, прославляющие месть, Вбили пули в дула шомполами, И на вашу долю пуля есть. Чем отвечу? Отомщу которым, Ненависти страшной не тая? Неужели только разговором Ненависть останется моя? За окном светло над Ленинградом, Я сижу за письменным столом. Ваши книги-сочиненья рядом Мне напоминают о былом. День ударит об землю копытом, Смена на посту сторожевом. Думаю о вас, не об убитом, А всегда о светлом, О живом. Всё о жизни, Ничего о смерти, Всё о слове песен и огня… Легче мне от этого, Поверьте, И простите, дорогой, меня.
Кого мы били
Демьян Бедный
[B]КОРНИЛОВ[/B] Вот Корнилов, гнус отборный, Был Советам враг упорный. Поднял бунт пред Октябрем: «Все Советы уберем! Все Советы уберем, Заживем опять с царем!» Ждал погодки, встретил вьюгу. В Октябре подался к югу. Объявившись на Дону, Против нас повел войну. Получил за это плату: В лоб советскую гранату. [B]КРАСНОВ[/B] Как громили мы Краснова! Разгромив, громили снова И добили б до конца, — Не догнали подлеца. Убежав в чужие страны, Нынче он строчит романы, Как жилось ему в былом «Под двуглавым…» Под Орлом. Настрочив кусок романа, Плачет он у чемодана: «Съела моль му-у-ундир… шта-ны-ы-ы-ы, Потускнели галуны-ы-ы-ы». [B]ДЕНИКИН[/B] Вот Деникин — тоже номер! Он, слыхать, еще не помер, Но, слыхать, у старика И досель трещат бока. То-то был ретив не в меру. «За отечество, за веру И за батюшку-царя» До Орла кричал: «Ур-р-ря!» Докричался до отказу. За Орлом охрип он сразу И вовсю назад подул, Захрипевши: «Кар-ра-ул!» Дорвался почти до Тулы. Получив, однако, в скулы, После многих жарких бань Откатился на Кубань, Где, хвативши также горя, Без оглядки мчал до моря. На кораблике — удал! — За границу тягу дал. [B]ШКУРО[/B] Слыл Шкуро — по зверству — волком. Но, удрав от нас пешком, Торговал с немалым толком Где-то выкраденным шелком И солдатским табаком. Нынче ездит «по Европам» С небольшим казацким скопом Ради скачки верховой На арене… цирковой. [B]МАМОНТОВ[/B] Это Мамонтов-вояка, Слава чья была двояка, Такова и до сих пор: Генерал и вместе — вор! «Ой да, ой да… Ой да, эй да!» — Пел он весело до «рейда», После рейда ж только «ой» — Кое-как ушел живой; Вдруг скапутился он сразу, Получивши то ль заразу, То ль в стакане тайный яд. По Деникина приказу Был отравлен, говорят, Из-за зависти ль, дележки Протянул внезапно ножки. [B]КОЛЧАК[/B] Адмирал Колчак, гляди-ко, Как он выпятился дико. Было радостью врагу Видеть трупы на снегу Средь сибирского пространства: Трупы бедного крестьянства И рабочих сверхбойцов. Но за этих мертвецов Получил Колчак награду: Мы ему, лихому гаду, В снежный сбив его сугроб, Тож вогнали пулю в лоб. [B]АННЕНКОВ[/B] Сел восставших усмиритель, Душегуб и разоритель, Искривившись, псом глядит Борька Анненков, бандит. Звал себя он атаманом, Разговаривал наганом; Офицерской злобой пьян, Не щадя, губил крестьян, Убивал их и тиранил, Их невест и жен поганил. Много сделано вреда, Где прошла его орда. Из Сибири дал он тягу. Всё ж накрыли мы беднягу, Дали суд по всей вине И — поставили к стене. [B]СЕМЕНОВ[/B] Вот Семенов, атаман, Тоже помнил свой карман. Крепко грабил Забайкалье. Удалось бежать каналье. Утвердился он в правах На японских островах. Став отпетым самураем, Заменил «ура» «банзаем» И, как истый самурай, Глаз косит на русский край. Ход сыскал к японцам в штабы; «Эх, война бы! Ух, война бы! Ай, ура! Ур… зай! Банзай! Поскорее налезай!» Заявленья. Письма. Встречи. Соблазнительные речи! «Ай, хорош советский мед!» Видит око — зуб неймет! [B]ХОРВАТ[/B] Хорват — страшный, длинный, старый Был палач в Сибири ярый И в Приморье лютый зверь. Получивши по кубышке, Эта заваль — понаслышке — «Объяпонилась» теперь. [B]ЮДЕНИЧ[/B] Генерал Юденич бравый Тоже был палач кровавый, Прорывался в Ленинград, Чтоб устроить там парад: Не скупился на эффекты, Разукрасить все проспекты, На оплечья фонарей Понавесить бунтарей. Получил под поясницу, И Юденич за границу Без оглядки тож подрал, Где тринадцать лет хворал И намедни помер в Ницце — В венерической больнице Под военно-белый плач: «Помер истинный палач!» [B]МИЛЛЕР[/B] Злой в Архангельске палач, Миллер ждал в борьбе удач, Шел с «антантовской» подмогой На Москву прямой дорогой: «Раз! Два! Раз! Два! Вир марширен нах Москва!» Сколько было шмерцу герцу, Иль, по-русски, — боли сердцу: Не попал в Москву милок! Получил от нас он перцу, Еле ноги уволок! [B]МАХНО[/B] Был Махно — бандит такой. Со святыми упокой! В нашей стройке грандиозной Был он выброшенным пнем. Так чудно в стране колхозной Вспоминать теперь о нем! [B]ВРАНГЕЛЬ[/B] Герр барон фон Врангель. Тоже — Видно аспида по роже — Был, хоть «русская душа», Человек не караша! Говорил по-русски скверно И свирепствовал безмерно. Мы, зажав его в Крыму, Крепко всыпали ему. Бросив фронт под Перекопом, Он подрал от нас галопом. Убежал баронский гнус. За советским за кордоном Это б нынешним баронам Намотать себе на ус! Мы с улыбкою презренья Вспоминаем ряд имен, Чьих поверженных знамен После жаркой с нами схватки Перетлевшие остатки Уж ничто не обновит: Жалок их позорный вид, Как жалка, гнусна порода Догнивающего сброда, Что гниет от нас вдали, Точно рыба на мели. Вид полезный в высшей мере Тем, кто — с тягой к злой афере, Злобно выпялив белки, Против нас острит клыки.
Пушкин
Эдуард Багрицкий
Когда в крылатке, смуглый и кудлатый, Он легкой тенью двигался вдали, Булыжник лег и плотью ноздреватой Встал известняк в прославленной пыли. Чудесный поселенец! Мы доселе Твоих стихов запомнили раскат, Хоть издавна Михайловские ели О гибели бессмысленной гудят. Столетия, как птицы, промелькнул». Но в поэтических живет сердцах Шипение разгоряченной пули, Запутавшейся в жилах и костях. Мы по бульварам бродим опустелым, Мы различаем паруса фелюг, И бронзовым нас охраняет телом Широколобый и печальный Дюк. Мы помним дни: над синевой морскою От Севастополя наплыл туман, С фрегатов медью брызгали шальною Гогочущие пушки англичан. Как тяжкий бык, копытом бьющий травы, Крутоголовый, полный страшных сил, Здесь пятый год, великий и кровавый, Чудовищную ношу протащил. Здесь, на Пересыпи, кирпичной силой Заводы встали, уголь загудел, Кровь запеклась, и капал пот постылый С окаменелых и упрямых тел. Всему конец! От севера чужого, От Петербурга, от московских стен Идут полки, разбившие суровый И опостылевший веками плен. Они в снегах свои костры разводят, Они на легких движутся конях, В ночной глуши они тревожно бродят Среди сугробов, в рощах и лесах. О, как тревожен их напор бессонный… За ними реки, степи, города; Их мчат на юг товарные вагоны, Где мелом нарисована звезда. Свершается победа трудовая… Взгляните: от песчаных берегов К ним тень идет, крылаткой колыхая, Приветствовать приход большевиков. Она идет с подъятой головою Туда, где свист шрапнелей и гранат, Одна рука на сердце, а другою Она стихов отмеривает лад.
Насмешка короля
Игорь Северянин
Властитель умирал. Льстецов придворных стая Ждала его конца, сдувая с горностая, Одежды короля пылинки, между тем, Как втайне думала: «Когда ж ты будешь нем?»Их нетерпение заметно королю И он сказал, съев ломтик апельсина: «О верные рабы! Для вас обижу сына: Я вам отдам престол, я сердце к вам крылю!»И только он умолк — в разнузданности дикой Взревели голоса, сверкнули палаши. И вскоре не было у ложа ни души,- Лишь двадцать мертвых тел лежало пред владыкой.
Падет презренное тиранство
Иван Саввич Никитин
Падет презренное тиранство, И цепи с пахарей спадут, И ты, изнеженное барство, Возьмешься нехотя за труд. Не нам — иному поколенью Отдашь ты бич свой вековой, И будешь ненавистной тенью, Пятном в истории родной… Весь твой разврат и вероломство, Все козни время обнажит, И просвещенное потомство Тебя проклятьем поразит. Мужик — теперь твоя опора, Твой вол — и больше ничего — Со славой выйдет из позора, И вновь не купишь ты его. Уж всходит солнце земледельца!.. Забитый, он на месть не скор; Но знай: на своего владельца Давно уж точит он топор…
Последнее слово обвиняемого
Вадим Шершеневич
Не потому, что себя разменял я на сто пятачков, Иль, что вместо души обхожусь одной кашицей рубленной, — В сотый раз я пишу о цвете зрачков И о ласках мною возлюбленной.Воспевая Россию и народ, исхудавший в скелет, На лысину бы заслужил лавровые веники, Но разве заниматься логарифмами бед Дело такого, как я, священника?Говорят, что когда-то заезжий фигляр, Фокусник уличный, в церковь зайдя освященную, Захотел словами жарче угля Помолиться, упав перед Мадонною.Но молитвам не был обучен шутник. Он знал только фокусы, только арийки, И перед краюхой иконы поник И горячо стал кидать свои шарики.И этим проворством приученных рук, Которым смешил он в провинции девочек, Рассказал невозможную тысячу мук, Истерзавшую сердце у неуча.Точно так же и я… Мне до рези в желудке противно Писать, что кружится земля и поет, как комар. Нет, уж лучше перед вами шариком сердца наивно Будет молиться влюбленный фигляр.
Над вершиною кургана
Владимир Гиляровский
Над вершиною кургана, Чуть взыграется заря, Выдыбает тень Степана: — Что за дьявол? Нет царя? Нет бояр? Народ сам правит? Всюду стройке нет конца! Чу! Степана в песнях славят, Воли первого бойца. На своем кургане стоя, Зорко глядя сквозь туман, Пред плотиной Волгостроя Шапку скинул атаман.
Клич глашатаев
Владимир Семенович Высоцкий
Если в этот скорбный час Спустим рукава - Соловей освищeт нас И пойдет молва: Дескать, силой царский трон Все скудней, Ел, мол, мало каши он, Евстигней. Кто же все же уймет шайку-лейку, Кто на подвиги ратны горазд, Царь тому дорогому шубейку От щедрот своих царских отдаст! Если кровь у кого горяча,- Саблей бей, пикой лихо коли! Царь дарует вам шубу с плеча - Из естественной выхухоли! Торопись указ зачесть, Изданный не зря! Кто заступится за честь Батюшки-царя, Кто разбойника уймет Соловья,- К государю попадет В сыновья! Кто оружьем побьет образину, Кто проучит его кулаком, Тот от царства возьмет половину, Ну а дочку - дак всю целиком! Сей указ - без обману-коварства: За печатью, как в сказке, точь-в-точь. В бой - за восемь шестнадцатых царства, Да за целую царскую дочь!
Петр и Алексей
Ярослав Смеляков
Петр, Петр, свершились сроки. Небо зимнее в полумгле. Неподвижно бледнеют щеки, и рука лежит на столе —та, что миловала и карала, управляла Россией всей, плечи женские обнимала и осаживала коней.День — в чертогах, а год — в дорогах, по-мужицкому широка, в поцелуях, в слезах, в ожогах императорская рука.Слова вымолвить не умея, ужасаясь судьбе своей, скорбно вытянувшись, пред нею замер слабостный Алексей.Знает он, молодой наследник, но не может поднять свой взгляд: этот день для него последний — не помилуют, не простят.Он не слушает и не видит, сжав безвольно свой узкий рот. До отчаянья ненавидит все, чем ныне страна живет.Не зазубренными мечами, не под ядрами батарей — утоляет себя свечами, любит благовест и елей.Тайным мыслям подвержен слишком, тих и косен до дурноты. «На кого ты пошел, мальчишка, с кем тягаться задумал ты?Не начетчики и кликуши, подвывающие в ночи,- молодые нужны мне души, бомбардиры и трубачи.Это все-таки в нем до муки, через чресла моей жены, и усмешка моя, и руки неумело повторены.Но, до боли души тоскуя, отправляя тебя в тюрьму, по-отцовски не поцелую, на прощанье не обниму.Рот твой слабый и лоб твой белый надо будет скорей забыть. Ох, нелегкое это дело — самодержцем российским быть!..»Солнце утренним светит светом, чистый снег серебрит окно. Молча сделано дело это, все заранее решено…Зимним вечером возвращаясь по дымящимся мостовым, уважительно я склоняюсь перед памятником твоим.Молча скачет державный гений по земле — из конца в конец. Тусклый венчик его мучений, императорский твой венец.
Другие стихи этого автора
Всего: 163Я недругов своих прощаю
Давид Самойлов
Я недругов своих прощаю И даже иногда жалею. А спорить с ними не желаю, Поскольку в споре одолею. Но мне не надо одолеть их, Мои победы не крылаты. Ведь будем в дальних тех столетьях Они и я не виноваты. Они и мы не виноваты, Так говорят большие дни. И потому условны даты, И правы мы или они...
Я написал стихи о нелюбви
Давид Самойлов
Я написал стихи о нелюбви. И ты меня немедля разлюбила. Неужто есть в стихах такая сила, Что разгоняет в море корабли?Неужто без руля и без ветрил Мы будем врозь блуждать по морю ночью? Не верь тому, что я наговорил, И я тебе иное напророчу.
Я вышел ночью на Ордынку
Давид Самойлов
Я вышел ночью на Ордынку. Играла скрипка под сурдинку. Откуда скрипка в этот час — Далеко за полночь, далеко От запада и от востока — Откуда музыка у нас?
Я вас измучил не разлукой
Давид Самойлов
Я вас измучил не разлукой — возвращеньем, Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем. Пленен когда-то легкостью разлук, Я их предпочитал, рубя узлы и сети. Как трудно вновь учить азы наук В забушевавшем университете!Как длинны расстоянья расставаний!.. В тоске деревья… Но твоя рука И капор твой в дожде. И ночью ранней Угрюмый стук дверного молотка…
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
Шуберт Франц
Давид Самойлов
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает. Не кричит о нем газета, И молчит о нем печать. Жалко Шуберту, что это Тоже может огорчать. Знает Франц, что он кургузый И развязности лишен, И, наверно, рядом с музой Он немножечко смешон. Жаль, что дорог каждый талер, Жаль, что дома неуют. Впрочем — это все детали, Жаль, что песен не поют!.. Но печали неуместны! И тоска не для него!.. Был бы голос! Ну а песни Запоются! Ничего! Хочется мирного мира И счастливого счастья, Чтобы ничто не томило, Чтобы грустилось не часто.
Чет или нечет
Давид Самойлов
Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,— Музыка — лекарь? Музыка губит. Снежная скатерть. Мука без края. Музыка насмерть. Вьюга ночная.
Черный тополь
Давид Самойлов
Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский был одет Одной лишь краской — серой. Она ложилась на снега, На березняк сторукий, На серой морде битюга Лежала серой скукой. Лишь черный тополь был один Весенний, черный, влажный. И черный ворон, нелюдим, Сидел на ветке, важный. Стекали ветки как струи, К стволу сбегали сучья, Как будто черные ручьи, Рожденные под тучей. Подобен тополь был к тому ж И молнии застывшей, От серых туч до серых луж Весь город пригвоздившей. Им оттенялась белизна На этом сером фоне. И вдруг, почуяв, что весна, Тревожно ржали кони. И было все на волоске, И думало, и ждало, И, словно жилка на виске, Чуть слышно трепетало — И талый снег, и серый цвет, И той весны начало.
Цирк
Давид Самойлов
Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно. А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны. Там слон понимает по-русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки. Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш. И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок. А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез. Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы.
Хочу, чтобы мои сыны
Давид Самойлов
Хочу, чтобы мои сыны и их друзья несли мой гроб в прекрасный праздник погребенья. Чтобы на их плечах сосновая ладья плыла неспешно, но без промедленья.Я буду горд и счастлив в этот миг переселенья в землю, что слуха мне не ранит скорбный крик, что только небу внемлю.Как жаль, что не услышу тех похвал, и музыки, и пенья! Ну что же Разве я существовал в свой день рожденья!И все ж хочу, чтоб музыка лилась, ведь только дважды дух ликует: когда еще не существует нас, когда уже не существует.И буду я лежать с улыбкой мертвеца и неподвластный всем недугам. И два беспамятства — начала и конца — меня обнимут музыкальным кругом.
Хочется синего неба
Давид Самойлов
Хочется синего неба И зеленого леса, Хочется белого снега, Яркого желтого лета.Хочется, чтоб отвечало Все своему назначенью: Чтоб начиналось с начала, Вовремя шло к завершенью.Хочется шуток и смеха Где-нибудь в шумном скопище. Хочется и успеха, Но на хорошем поприще.
Химера самосохраненья
Давид Самойлов
Химера самосохраненья! О, разве можно сохранить Невыветренными каменья И незапутанною нить!Но ежели по чьей-то воле Убережешься ты один От ярости и алкоголя, Рождающих холестерин;От совести, от никотина, От каверзы и от ружья,— Ведь все равно невозвратима Незамутненность бытия.Но есть возвышенная старость, Что грозно вызревает в нас, И всю накопленную ярость Приберегает про запас,Что ждет назначенного срока И вдруг отбрасывает щит. И тычет в нас перстом пророка И хриплым голосом кричит.