Улей зимы
СонетПомят последнею усмешкой Отходит упокоясь прочь За каторжной своею пешкой Безжалостную ссылки ночь В округ-мечи на небе (ели) Пестрят неровности песка Пути скучающих похмелий Поблескиванье тесака А оглянувшись только видеть следы Своих Последних ног Всегда бояться не обидеть Взаимодействия порог А настороже только слухом Ловить свой шорох веток хруст Ему включенному порукам Лобзающему каждый куст
Похожие по настроению
Отчаянье
Андрей Белый
Веселый, искрометный лед. Но сердце — ледянистый слиток. Пусть вьюга белоцвет метет,— Взревет; и развернет свой свиток. Срывается: кипит сугроб, Пурговым кружевом клокочет, Пургой окуривает лоб, Завьется в ночь и прохохочет. Двойник мой гонится за мной; Он на заборе промелькает, Скользнет вдоль хладной мостовой И, удлинившись, вдруг истает. Душа, остановись — замри! Слепите, снеговые хлопья! Вонзайте в небо, фонари, Лучей наточенные копья! Отцветших, отгоревших дней Осталась песня недопета. Пляшите, уличных огней На скользких плитах иглы света!
Утешение
Андрей Белый
Скрипит под санями сверкающий снег. Как внятен собак замирающий бег… Как льдины на море, сияя, трещат… На льдинах, как тени, медведи сидят… Хандру и унынье, товарищ, забудь!.. Полярное пламя не даст нам уснуть… Вспомянем, вспомянем былую весну… Прислушайся — скальды поют старину… Их голос воинственный дик и суров… Их шлемы пернатые там, меж снегов, зажженные светом ночи ледяной… Бесследно уходят на север родной.
Успокоение (Вижу скорбные дали зимы)
Андрей Белый
Л.Л. Кобылинскому1 Вижу скорбные дали зимы, Ветер кружева вьюги плетет. За решеткой тюрьмы Вихрей бешеный лет. Жизнь распыляется сном — День за днем. Мучают тени меня В безднах и ночи, и дня. Плачу: мне жалко Былого. Времени прялка Вить Не устанет нить Веретена рокового. Здесь ты терзайся, юдольное племя: В окнах тюрьмы — Саван зимы. Время, Белые кони несут; Грива метельная в окна холодные просится; Скок бесконечных минут В темные бездны уносится. Здесь воздеваю бессонные очи, — Очи, Полные слез и огня. Рушусь известно в провалы я ночи Здесь с догорающим отсветом дня. В окнах тюрьмы — Скорбные дали, — Вуали Зимы. 2 Ночь уходит. Луч денницы Гасит иглы звезд. Теневой с зарей ложится Мне на грудь оконный крест. Пусть к углу сырой палаты Пригвоздили вновь меня: Улыбаюсь я, распятый — Тьмой распятый в блеске дня. Простираю из могилы Руки кроткие горе, Чтоб мой лик нездешней силой Жег, и жег, и жег в заре, Чтоб извечно в мире сиром, Вечным мертвецом, Повисал над вами с миром Мертвенным челом — На руках своих пронзенных, В бледном блеске звезд… Вот на плитах осветленных Теневой истаял крест — Гуще тени. Ярче звуки. И потоки тьмы. Распластал бесцельно руки На полу моей тюрьмы. 3 Плачу. Мне жалко Света дневного. Времени прялка Вновь начинает вить Нить Веретена рокового. Время белые кони несут: В окна грива метельная просится; Скок бесконечных минут В неизбежность уносится. Воздеваю бессонные очи — Очи, Полные слез и огня, Я в провалы зияющей ночи, В вечереющих отсветах дня.
Немая ночь, людей не слышно
Давид Давидович Бурлюк
Немая ночь, людей не слышно. В пространствах — царствие зимы. Здесь вьюга наметает пышно Гробницы белые средь тьмы. Где фонари, где с лязгом шумным Змеей скользнули поезда, Твой взгляд казался камнем лунным, Ночей падучая звезда. Как глубоко под черным снегом Прекрасный труп похоронен. Пожри просторы шумным бегом, Затмивши паром небосклон.
Старик
Давид Давидович Бурлюк
Как серебро был свет дневной Как злато цвет закатный А ты упрямой сединой Дрожал старик отвратной Ты звону предан был монет Из серебра из злата И больше верил этот цвет Чем яркий огнь заката.
Зима идет глубокие калоши
Давид Давидович Бурлюк
Зима идет глубокие калоши И насморки и постоянный кашель И нас отшельников будничные рогожи Вытачивает грудь чахотки злобной шашель Наград одни лишь гнусные остатки Далеких роз смердеют мощи А СЧАСТИЕ? — оно играет прятки Осенних грубостей неумолимой роще.
Сумерки. Снег. Тишина.
Иосиф Александрович Бродский
Сумерки. Снег. Тишина. Весьма тихо. Аполлон вернулся на Демос. Сумерки, снег, наконец, сама тишина — избавит меня, надеюсь, от необходимости — прости за дерзость — объяснять самый факт письма. Праздники кончились — я не дам соврать своим рифмам. Остатки влаги замерзают. Небо белей бумаги розовеет на западе, словно там складывают смятые флаги, разбирают лозунги по складам. Эти строчки, в твои персты попав (когда все в них уразумеешь ты), побелеют, поскольку ты на слово и на глаз не веришь. И ты настолько порозовеешь, насколько побелеют листы. В общем, в словах моих новизны хватит, чтоб не скучать сороке. Пестроту июля, зелень весны осень превращает в черные строки, и зима читает ее упреки и зачитывает до белизны. Вот и метель, как в лесу игла, гудит. От Бога и до порога бело. Ни запятой, ни слога. И это значит: ты все прочла. Стряхивать хлопья опасно, строго говоря, с твоего чела. Нету — письма. Только крик сорок, не понимающих дела почты. Но белизна вообще залог того, что под ней хоронится то, что превратится впоследствии в почки, в точки, в буйство зелени, в буквы строк. Пусть не бессмертие — перегной вберет меня. Разница только в поле сих существительных. В нем тем боле нет преимущества передо мной. Радуюсь, встретив сороку в поле, как завидевший берег Ной. Так утешает язык певца, превосходя самоё природу, свои окончания без конца по падежу, по числу, по роду меняя, Бог знает кому в угоду, глядя в воду глазами пловца.
Зима в деревне
Максимилиан Александрович Волошин
Зима… Крестьянин, торжествуя, Несет закладывать тулуп… Кабатчик, голод тут почуя, Дает ему единый «руп»… В кабак приходит «охранитель»… Себя в «эс-эр» преобразив, В беседу жертву заманив, Агент дал знать уже в «обитель»… Ему, поганому, смешно, А становой глядит в окно…
Зима
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Взор мой бродит везде по немой, по унылой пустыне; Смерть в увядшей душе, всё мёртво в безмолвной природе Там на сосне вековой завыванию бури внимаетПасмурный вран.Сердце заныло во мне, средь тягостных дум я забылся: Спит на гробах человек и видит тяжелые грезы; Спит — и только изредка скорбь и тоска прилетаютДушу будить!«Шумная радость мертва; бытие в единой печали, В горькой любви, и в плаче живом, и в растерзанном сердце!» — Вдруг закачал заскрипевшею елию ветер: я, вздрогнув,Очи подъял!Всюду и холод и блеск. Обнаженны древа и покрыты Льдяной корой. Иду; хрустит у меня под ногою Светлый, безжизненный снег, бежит по сугробам тропинкаВ белую даль!
Другие стихи этого автора
Всего: 147Вечер в России
Давид Давидович Бурлюк
Затуманил взоры Свет ушел yгас Струйные дозоры Иглист скудный час Зазвенели медью Седина-ковыль Пахнет свежей снедью Под копытом пыль Затуманил взоры И уходит прочь Струйные дозоры Нега сон и ночь Прянул без оглядки Все темно вокруг Будто игры в прятки Жаждущий супруг.
Мы футуристы
Давид Давидович Бурлюк
Мы должны помещаться роскошном палаццо Апельсиновых рощ голубых Гесперид Самоцветным стихом наготой упиваться А не гулом труда не полетом акрид. А ходить мы должны облаченными злато Самоцветы камней наложивши персты Вдохновенно изысканно и немного крылато Соглядатаи горьних глубин высоты Вдохновенные мысли напевы и струны Нам несут сокровенно упорный прилив Нам созвездья сияют светила и луны Каждый час упоеньем своих молчалив А питаться должны мы девическим мясом Этих лёгких созданий рассветных лучей Ведь для нас создана невесомая расса И для нас со земли увлекли палачей. Ароматов царицы цветочные соки Нам снесли изощренно кондитер-секрет Нам склоняются копья колосьев высоких И паучья наука воздушных тенет И для нас эта тайная пьяная лета Вин тончайших пред ними помои нектар Нам объятий улыбок бессменное лето И для нас поцелуи – влюбленности дар.
Поля черны, поля темны
Давид Давидович Бурлюк
Поля черны, поля темны Влеки влеки шипящим паром. Прижмись доскам гробовым нарам — Часы протяжны и грустны. Какой угрюмый полустанок Проклятый остров средь морей, Несчастный каторжник приманок, Бегущий зоркости дверей. alt Плывет коптящий стеарин, Вокруг безмерная Россия, Необозначенный Мессия Еще не сознанных годин.
Приказ
Давид Давидович Бурлюк
Заколите всех телят Аппетиты утолять Изрубите дерева На горючие дрова Иссушите речек воды Под рукой и далеке Требушите неба своды Разъярённом гопаке Загасите все огни Ясным радостям сродни Потрошите неба своды Озверевшие народы…
Приём Хлебникова
Давид Давидович Бурлюк
Я старел, на лице взбороздились морщины — Линии, рельсы тревог и волнений, Где взрывных раздумий проносились кручины — Поезда дребезжавшие в исступленьи. Ты старел и лицо уподобилось карте Исцарапанной сетью путей, Где не мчаться уже необузданной нарте, И свободному чувству где негде лететь!.. А эти прозрачные очи глазницы Все глубже входили, и реже огня Пробегали порывы, очнувшейся птицы, Вдруг вспоминавшей ласку весеннего дня… И билось сознанье под клейкою сетью Морщин, как в сачке голубой мотылек А время стегало жестокою плетью Но был деревянным конек.
Россия за окном как темная старушка
Давид Давидович Бурлюк
РОССИЯ за окном как темная старушка О угольки загробных деревень Рассыпанных (гусиная пастушка, дымяще тлеющ пень) САМУМ И ТЬМЫ и долгих грязных далей ПЕЩЕРНАЯ и скотская и злая Блестинками иконными эмалей И сворой звезд проворных лая А я как спирт неудаачный плод На черном мирте = неба синий рот…
Скользи, пронзай стрелец
Давид Давидович Бурлюк
Скользи, пронзай стрелец, алмазный Неиссякаемый каскад… Я твой сосед, живущий праздно Люблю волненье белых стад. Познавши здесь честную схиму, И изучивши тайны треб Я даже смерть с восторгом приму, Как враном принесённый хлеб. Вокруг взнеслися остроскалы, Вершины их, венчанны льдом, В закатный час таят опалы, Когда — бесцветным станет дом. Я полюбил скрижали — книги, В них — жизнь, моя прямая цель. Они — полезные вериги Для духа праздности недель! Пускай в ночи стекло наяды Колеблют лёгкие перстом — Храню учёные услады Моём забвении златом.
Ты богиня средь храма
Давид Давидович Бурлюк
Ты богиня средь храма прекрасная, Пред Тобою склоняются ниц. Я же нищий – толпа безучастная не заметит Меня с колесниц. Ты – богиня, и в пурпур, и в золото Облачен твой таинственный стан, Из гранита изваянный молотом, Там, где синий курит фимиам. Я же нищий – у входа отрепьями, Чуть прикрыв обнаженную грудь, Овеваемый мрачными ветрами, Я пойду в свой неведомый путь.
Затворник
Давид Давидович Бурлюк
Молчанье сможешь длить пещере, Пурпурный крик таить, Спасаться углубленной вере, Кратеры Смерти пить. Книг потемневших переплёты. Как быстро мчатся корабли И окрыляются полёты От запечатанной земли.
Щастье циника
Давид Давидович Бурлюк
Весеннее шумящее убранство — Единый миг… затерянный цветах! Напрасно зришь живое постоянство Струящихся, скоротекущих снах. Изменно всё! И вероломны своды Тебя сокрывшие от хлада бурь! Везде, во всём — красивость шаткомоды! Ах, циник, щастлив ты! Иди и каламбурь!
Упало солнце кровь заката
Давид Давидович Бурлюк
Упало солнце кровь заката Восторгам дня нет, нет возврата! Лишь облаков вечернедым Восходит клубом голубым. И, если смертный отойдёт, Над ним вновь солнце не взойдёт — Лишь туча саваном седым Повиснет небесах над ним.
Родился доме день туманный
Давид Давидович Бурлюк
Родился доме день туманный, И жизнь туманна вся, Носить венец случайно данный, Над бездной ужасов скользя. Так пешеход, так злой калека Глядит на радостно детей И — зла над юностью опека, Случайноспутницей своей, Грозит глазам веселолюдным. Зелёным ивиным ветвям И путь необозримо трудный Влачит уныло по полям.