Канцона
Ах, лик вернейшего из рыцарей Амура Не создали мне ни певцы Прованса, Ни Франции бароны, И голос трубадура Не рассказал в мелодии романса, Кто бога стрел всех строже чтил законы, Кто знал любви уклоны!Ах, все почти грешили перед богом, Прося его о многом, Ища наград своей любви за что-то…Но был один — он, страстью пламенея, Сам создал сновиденья, Он никогда не ведал искушенья!И лик любви — есть образ Дон Кихота, И лик мечты — есть образ Дульцинеи.
Похожие по настроению
Конец
Черубина Габриак
[I]С. Маковскому[/I] Милый рыцарь! Дамы Черной Вы несли цветы учтиво, власти призрака покорный, Вы склонились молчаливо. Храбрый рыцарь! Вы дерзнули приподнять вуаль мой шпагой… Гордый мой венец согнули перед дерзкою отвагой. Бедный рыцарь! Нет отгадки, ухожу незримой в дали… Удержали Вы в перчатке только край моей вуали.
Дон Кихот
Дмитрий Мережковский
Шлем — надтреснутое блюдо, Щит — картонный, панцирь жалкий… В стременах висят, качаясь, Ноги тощие, как палки. Для него хромая кляча — Конь могучий Росинанта, Эти мельничные крылья — Руки мощного гиганта. Видит он в таверне грязной Роскошь царского чертога. Слышит в дудке свинопаса Звук серебряного рога. Санчо Панса едет рядом; Гордый вид его серьезен: Как прилично копьеносцу, Он величествен и грозен. В красной юбке, в пятнах дегтя, Там, над кучами навоза, — Эта царственная дама — Дульцинея де Тобозо… Страстно, с юношеским жаром Он в толпе крестьян голодных, Вместо хлеба, рассыпает Перлы мыслей благородных: «Люди добрые, ликуйте, Наступает праздник вечный: Мир не солнцем озарится, А любовью бесконечной… Будут все равны; друг друга Перестанут ненавидеть; Ни алькады, ни бароны Не посмеют вас обидеть. Пойте, братья, гимн победный! Этот меч несет свободу, Справедливость и возмездье Угнетенному народу!» Из приходской школы дети Выбегают, бросив книжки, И хохочут, и кидают Грязью в рыцаря мальчишки. Аплодируя, как зритель, Жирный лавочник смеется; На крыльце своем трактирщик Весь от хохота трясется. И почтенный патер смотрит, Изумлением объятый, И громит безумье века Он латинскою цитатой. Из окна глядит цирюльник, Он прервал свою работу, И с восторгом машет бритвой, И кричит он Дон Кихоту: «Благороднейший из смертных, Я желаю вам успеха!..» И не в силах кончить фразы, Задыхается от смеха. Он не чувствует, не видит Ни насмешек, ни презренья! Кроткий лик его так светел, Очи — полны вдохновенья. Он смешон, но сколько детской Доброты в улыбке нежной, И в лице, простом и бледном, Сколько веры безмятежной! И любовь и вера святы. Этой верою согреты Все великие безумцы, Все пророки и поэты!
Купидон
Гавриил Романович Державин
Под Медведицей небесной, Средь ночной темноты, Как на мир сей сон всеместной Сышл маковы цветы; Как спокойно все уж опали Отягченные трудом, Слышу, в двери застучали Кто-то громко вдруг кольцом. «Кто, — спросил я, — в дверь стучится И тревожит сладкий сон?» — «Отвори: чего страшиться? — Отвечал мне Купидон. — Я ребенок, как-то сбился В ночь безлунную с пути, Весь дождем я замочился, Не найду, куда идти». Жаль его мне очень стало, Встал и высек я огня; Отворил лишь двери мало, — Прыг дитя перед меня. В туле лук на нем и стрелы; Я к огню с ним поспешил, Тер руками руки мерзлы, Кудри влажные сушил. Он успел лишь обогреться, «Ну, посмотрим-ка, — сказал, — Хорошо ли лук мой гнется? Не испорчен ли чем стал?» Молвил, и стрелу мгновенно Острую в меня пустил, Ранил сердце мне смертельно И, смеяся, говорил: «Не тужи, мой лук годится, Тетива еще цела». С тех пор начал я крушиться, Как любви во мне стрела.
Ben escrivia motz et sons («О забытом трубадуре, что ушел в иной предел…»)
Константин Бальмонт
О забытом трубадуре, что ушел в иной предел, Было сказано, что стройно он слагал слова и пел И не только пел он песни, но умел их записать, В знаки, в строки, и в намеки жемчуг чувства нанизать. Эти песни трубадура! Эти взоры chatelaine! Эти звоны, перезвоны двух сердец, попавших в плен. Я их вижу, знаю, слышу, боль и счастье их делю, Наши струны вечно-юны, раз поют они. «Люблю». Мертвый замок, долгий вечер, мост подъятый, рвы с водой, Свет любви, и звон мгновенья вьются, льются чередой. Нет чужих, и нет чужого, нет владык, и нет рабов, Только льется серебристый ручеек напевных слов. О, ручей, звончей, звончее. Сердце просит, мысль зовет. Сердце хочет, мысль подвластна, власть любви — как сладкий мед. Эта власть раба равняет с самой лучшей из цариц. Взор темнеет, сказка светит из-под дрогнувших ресниц. Эти песни трубадура! Эти взоры chatelaine! Сколько пышных стран раскрылось в двух сердцах средь темных стен. Раб — с царицей, иль рабыня наклонилась к королю? О, любите, струны юны, раз поют они «Люблю»!Год написания: без даты
Дон-Жуан
Марина Ивановна Цветаева
[B]1[/B] На заре морозной Под шестой березой За углом у церкви Ждите, Дон-Жуан! Но, увы, клянусь вам Женихом и жизнью, Что в моей отчизне Негде целовать! Нет у нас фонтанов, И замерз колодец, А у богородиц — Строгие глаза. И чтобы не слышать Пустяков — красоткам, Есть у нас презвонкий Колокольный звон. Так вот и жила бы, Да боюсь — состарюсь, Да и вам, красавец, Край мой не к лицу. Ах, в дохе медвежьей И узнать вас трудно, Если бы не губы Ваши, Дон-Жуан! [B]2[/B] Долго на заре туманной Плакала метель. Уложили Дон-Жуана В снежную постель. Ни гремучего фонтана, Ни горячих зве́зд… На груди у Дон-Жуана Православный крест. Чтобы ночь тебе светлее Вечная — была, Я тебе севильский веер, Черный, принесла. Чтобы видел ты воочью Женскую красу, Я тебе сегодня ночью Сердце принесу. А пока — спокойно спите!.. Из далеких стран Вы пришли ко мне. Ваш список — Полон, Дон-Жуан! [B]3[/B] После стольких роз, городов и тостов — Ах, ужель не лень Вам любить меня? Вы — почти что остов, Я — почти что тень. И зачем мне знать, что к небесным силам Вам взывать пришлось? И зачем мне знать, что пахнýло — Нилом От моих волос? Нет, уж лучше я расскажу Вам сказку: Был тогда — январь. Кто-то бросил розу. Монах под маской Проносил фонарь. Чей-то пьяный голос молил и злился У соборных стен. В этот самый час Дон-Жуан Кастильский Повстречал — Кармен. [B]4[/B] Ровно — полночь. Луна — как ястреб. — Что — глядишь? — Так — гляжу! — Нравлюсь? — Нет. — Узнаёшь? — Быть может. — Дон-Жуан я. — А я — Кармен. [B]5[/B] И была у Дон-Жуана — шпага, И была у Дон-Жуана — Донна Анна. Вот и всё, что люди мне сказали О прекрасном, о несчастном Дон-Жуане. Но сегодня я была умна: Ровно в полночь вышла на дорогу, Кто-то шел со мною в ногу, Называя имена. И белел в тумане посох странный… — Не было у Дон-Жуана — Донны Анны! [B]6[/B] И падает шелковый пояс К ногам его — райской змеей… А мне говорят — успокоюсь Когда-нибудь, там, под землей. Я вижу надменный и старый Свой профиль на белой парче. А где-то — гитаны — гитары — И юноши в черном плаще. И кто-то, под маскою кроясь: — Узнайте! — Не знаю. — Узнай! — И падает шелковый пояс На площади — круглой, как рай. [B]7[/B] И разжигая во встречном взоре Печаль и блуд, Проходишь городом — зверски-черен, Небесно-худ. Томленьем застланы, как туманом, Глаза твои. В петлице — роза, по всем карманам — Слова любви! Да, да. Под вой ресторанной скрипки Твой слышу — зов. Я посылаю тебе улыбку, Король воров! И узнаю, раскрывая крылья — Тот самый взгляд, Каким глядел на меня в Кастилье — Твой старший брат.
Дон-Кихот
Михаил Светлов
Годы многих веков Надо мной цепенеют. Это так тяжело, Если прожил балуясь… Я один — Я оставил свою Дульцинею, Санчо-Пансо в Германии Лечит свой люэс… Гамбург, Мадрид, Сан-Франциско, Одесса — Всюду я побывал, Я остался без денег… Дело дрянь. Сознаюсь: Я надул Сервантеса, Я — крупнейший и истории Плут и мошенник… Кровь текла меж рубцами Земных операций, Стала слава повальной И храбрость банальной, Но никто не додумался С мельницей драться,— Это было бы очень Оригинально! Я безумно труслив, Но в спокойное время Почему бы не выйти В тяжелых доспехах? Я уселся на клячу. Тихо звякнуло стремя, Мне земля под копытом Желала успеха… Годы многих веков Надо мной цепенеют. Я умру — Холостой, Одинокий И слабый… Сервантес! Ты ошибся: Свою Дульцинею Никогда не считал я Порядочной бабой. Разве с девкой такой Мне возиться пристало? Это лишнее, Это ошибка, конечно… После мнимых побед Я ложился устало На огромные груди, Большие, как вечность. Дело вкуса, конечно… Но я недоволен — Мне в испанских просторах Мечталось иное… Я один… Санчо-Пансо хронически болен. Слава грустной собакой Плетется за мною.
Гимн возлюбленному
Мирра Лохвицкая
Пальмы листьями перистыми Чуть колеблют в вышине; Этот вечер снами чистыми Опьяняет душу мне.За горами темно-синими Гаснет радужный закат; Ветер, веющий пустынями, Льет миндальный аромат.Грозный там, в стране загубленной, Он притих на склоне дня… Мой желанный, мой возлюбленный, Где ты? Слышишь ли меня?Помня клятвы незабытые – Быть твоею иль ничьей, Я спешу к тебе, залитая Блеском розовых лучей.Тороплюсь сорвать запястия, Ожерелья отстегнуть… Неизведанного счастия Жаждет трепетная грудь, –Сбросить бремя жизни тягостной, Прах тернистого пути. О, мой светлый, о мой радостный, Утомленную впусти!Я войду в чертог сияющий, Где, на ложе мирт и роз, Ты покоишься, внимающий Лепетанью райских грез.Выну масти благовонные, Умащу твою главу, Поцелую очи сонные, Грезы райские прерву.Я войду в твой храм таинственный, Ласки брачные готовь. Мой прекрасный, мой единственный, Утоли мою любовь!
Вы задумчивы, маркиза
Николай Степанович Гумилев
«Вы задумчивы, маркиза? Вы больны? — Ах, мой друг, одни капризы От луны.Я люблю вас с новой страстью Вновь и вновь. — Я давно не верю в счастье И любовь.Но вокруг нас бродят пары, Влюблены. — Это чары, только чары От луны.Я хочу иль их развеять Иль пропасть. — Ах, Луи, как сладко верить В вашу власть!Но какой искать награды Я бы мог? — Боже! Всё, чего вам надо, Мой цветок?Если так, то всё готово, Я нашёл. Но должны сдержать вы слово. — Хорошо!»И помчали духи мрака В вышину: Сирано де Бержераком На луну.И рука его простёрла Звонкий бич, Чтоб схватить луну за горло И избить.
Романс (Конрад одевается в латы)
Николай Языков
Конрад одевается в латы, Берет он секиру и щит. «О рыцарь! о милый! куда ты?» Девица ему говорит.— Мне время на битву! Назад Я скоро со славой приеду: Соседом обижен Конрад, Но грозно отмстит он соседу!Вот гибельный бой закипел, Сшибаются, блещут булаты, И кто-то сразил — и надел Противника мертвого латы.Спустилась вечерняя мгла. Милее задумчивой ночи, Красавица друга ждала, Потупив лазурные очи.Вдруг сердце забилося в ней — Пред нею знакомый воитель: «О рыцарь! о милый! скорей Меня обними, победитель!»Но рыцарь стоит и молчит. «О милый! утешься любовью! Ты страшен, твой панцырь покрыт Противника дерзкого кровью!»«Но сердцем, как прежде, ты мой! Оно ли меня разлюбило? Сложи твои латы и шлем боевой; Скорее в объятия милой!»Но рыцарь суровый молчит, Он поднял решетку забрала: «О боже! Конрад мой убит!» И дева без жизни упала.
Дон-Кихот
Всеволод Рождественский
«Добрый Санчо, нет тебя на свете, Да и я давно уж только тень, Только книга с полки в кабинете, Вымысел ламанчских деревень.В кирпичах лежат мои палаты, Заросли кустами бузины, На чердак заброшен шлем помятый, Сломан меч и книги сожжены.Виноградников засохли корни, Герб мой — посмеяние вельмож, Россинант — добыча живодерни: Косточек — и тех не соберешь.Все же, Санчо, наши беды, муки Не прошли, не сгинули во тьме,— Ведь о нас мечтатель однорукий День и ночь писал в своей тюрьме.Знал он, что мы станем достояньем Всех, в ком живы честные сердца, Обошедшим целый мир преданьем, Сказкой, не имеющей конца.Нас уж нет. Но есть еще на свете Мельницы, разбойники и львы, Деспоты, расставившие сети, Бредни сарацинской головы.Есть леса насилья и обмана, Чащи ядовитого репья… Жаль, что я сражен был слишком рано И в бою не доломал копья!Все ж мы, Санчо, жили не напрасно, Совершали подвиги не зря. Над землей, сто тысяч лет несчастной, Свежая прорежется заря. Пусть гиены воют, злятся кобры,— Сгинет нечисть, новый день придет! Это говорит Алонзо Добрый, Спутник твой, безумец Дон-Кихот»
Другие стихи этого автора
Всего: 54Я венки тебе часто плету
Черубина Габриак
Я венки тебе часто плету Из пахучей и ласковой мяты, Из травинок, что ветром примяты, И из каперсов в белом цвету.Но сама я закрыла дороги, На которых бы встретилась ты… И в руках моих, полных тревоги, Умирают и блекнут цветы.Кто-то отнял любимые лики И безумьем сдавил мне виски. Но никто не отнимет тоски О могиле моей Вероники.
Четверг
Черубина Габриак
Давно, как маска восковая, Мне на лицо легла печаль — Среда живых я не живая, И, мертвой, мира мне не жаль. И мне не снять железной цепи, В которой звенья изо лжи, Навек одна я в темном склепе, И свечи гаснут… О, скажи, Скажи, что мне солгал Учитель, Что на костре меня сожгли… Пусть я пойму, придя в обитель, Что воскресить меня могли Не кубок пламенной Изольды, Не кладбищ тонкая трава, А жизни легкие герольды — Твои певучие слова.
Цветы
Черубина Габриак
Цветы живут в людских сердцах; Читаю тайно в их страницах О ненамеченных границах, О нерасцветших лепестках. Я знаю души как лаванда, Я знаю девушек-мимоз, Я знаю, как из чайных роз В душе сплетается гирлянда. В ветвях лаврового куста Я вижу прорезь черных крылий, Я знаю чаши чистых лилий И их греховные уста. Люблю в наивных медуницах Немую скорбь умерших фей И лик бесстыдных орхидей Я ненавижу в светских лицах. Акаций белые слова Даны ушедшим и забытым, А у меня, по старым плитам, В душе растет разрыв-трава.
Успение
Черубина Габриак
Спи! Вода в Неве Так же вседержавна, Широка и плавна, Как заря в Москве.Так же Ангел Белый Поднимает крест. Гений страстных мест, Благостный и смелый.Так же дом твой тих На углу канала, Где душа алкала Уловить твой стих.Только неприветно Встретил Водный Спас Сиротливых нас, Звавших безответно.О, кто знал тогда, Что лихое горе Возвестит нам вскоре Черная Звезда.
Ты в зеркало смотри
Черубина Габриак
Ты в зеркало смотри, Смотри, не отрываясь, Там не твои черты, Там в зеркале живая, Другая ты. …Молчи, не говори… Смотри, смотри, частицы зла и страха, Сверкающая ложь Твой образ создали из праха, И ты живешь. И ты живешь, не шевелись и слушай: Там в зеркале, на дне,— Подводный сад, жемчужные цветы… О, не гляди назад, Здесь дни твои пусты, Здесь все твое разрушат, Ты в зеркале живи, Здесь только ложь, здесь только Призрак плоти, На миг зажжет алмазы в водомете Случайный луч… Любовь. — Здесь нет любви. Не мучь себя, не мучь, Смотри, не отрываясь, Ты в зеркале — живая, Не здесь…
То было раньше, было прежде
Черубина Габриак
То было раньше, было прежде… О, не зови души моей. Она в разорванной одежде Стоит у запертых дверей.Я знаю, знаю,— двери рая, Они откроются живым… Душа горела, не сгорая, И вот теперь полна до края Осенним холодом своим.Мой милый друг! В тебе иное, Твоей души открылся взор; Она — как озеро лесное, В ней небо, бледное от зноя, И звезд дробящийся узор.Она — как первый сад Господний, Благоухающий дождем… Твоя душа моей свободней, Уже теперь, уже сегодня Она вернется в прежний дом.А там она, внимая тайнам, Касаясь ризы Божества, В своем молчаньи неслучайном И в трепете необычайном Услышит Божии слова.Я буду ждать, я буду верить, Что там, где места смертным нет, Другие приобщатся чуду, Увидя негасимый свет.
Святому Игнатию
Черубина Габриак
Твои глаза — святой Грааль, В себя принявший скорби мира, И облекла твою печаль Марии белая порфира. Ты, обагрявший кровью меч, Склонил смиренно перья шлема Перед сияньем тонких свеч В дверях пещеры Вифлеема. И ты — хранишь ее один, Безумный вождь священных ратей, Заступник грез, святой Игнатий, Пречистой Девы паладин! Ты для меня, средь дольных дымов, Любимый, младший брат Христа, Цветок небесных серафимов И Богоматери мечта.
Сонет
Черубина Габриак
Сияли облака оттенка роз и чая, Спустилась мягко шаль с усталого плеча На влажный шелк травы, склонившись у ключа, Всю нить моей мечты до боли истончая, Читала я одна, часов не замечая. А солнце пламенем последнего луча Огнисто-яркий сноп рубинов расточа, Спустилось, заревом осенний день венчая. И пела нежные и тонкие слова Мне снова каждая поблекшая страница, В тумане вечера воссоздавая лица Тех, чьих венков уж нет, но чья любовь жива… И для меня одной звучали и старом парке Сонеты строгие Ронсара и Петрарки.
Савонарола
Черубина Габриак
Его египетские губы Замкнули древние мечты, И повелительны и грубы Лица жестокого черты.И цвета синих виноградин Огонь его тяжелых глаз, Он в темноте глубоких впадин Истлел, померк, но не погас.В нем правый гнев рокочет глухо, И жечь сердца ему дано: На нем клеймо Святого Духа — Тонзуры белое пятно…Мне сладко, силой силу меря, Заставить жить его уста И в беспощадном лике зверя Провидеть грозный лик Христа.
С моею царственной мечтой
Черубина Габриак
С моею царственной мечтой Одна брожу по всей вселенной, С моим презреньем к жизни тленной, С моею горькой красотой. Царицей призрачного трона Меня поставила судьба… Венчает гордый выгиб лба Червонных кос моих корона. Но спят в угаснувших веках Все те, кто были бы любимы, Как я, печалию томимы, Как я, одни в своих мечтах. И я умру в степях чужбины, Не разомкну заклятый круг. К чему так нежны кисти рук, Так тонко имя Черубины?
Распятье
Черубина Габриак
Жалит лоб твой из острого терния Как венец заплетенный венок, И у глаз твоих темные тени. Пред тобою склоняя колени, Я стою, словно жертва вечерняя, И на платье мое с твоих ног Капли крови стекают гранатами…Но никем до сих пор не угадано, Почему так тревожен мой взгляд, Почему от воскресной обедни Я давно возвращаюсь последней, Почему мои губы дрожат, Когда стелется облако ладана Кружевами едва синеватыми.Пусть монахи бормочут проклятия, Пусть костер соблазнившихся ждет,— Я пред Пасхой, весной, в новолунье, У знакомой купила колдуньи Горький камень любви — астарот. И сегодня сойдешь ты с распятия В час, горящий земными закатами.
Прялка
Черубина Габриак
Когда Медведица в зените Над белым городом стоит, Я тку серебряные нити, И прялка вещая стучит. Мой час настал, скрипят ступени, Запела дверь… О, кто войдет? Кто встанет рядом на колени, Чтоб уколоться в свой черед? Открылась дверь, и на пороге Слепая девочка стоит; Ей девять лет, ресницы строги, И лоб фиалками увит. Войди, случайная царевна, Садись за прялку под окно; Пусть под рукой твоей напевно Поет мое веретено. …Что ж так недолго? Ты устала? На бледных пальцах алый след… Ах, суждено, чтоб ты узнала Любовь и смерть в тринадцать лет.