Живописцы, окуните ваши кисти
Живописцы, окуните ваши кисти в суету дворов арбатских и в зарю, чтобы были ваши кисти, словно листья, словно листья, словно листья к ноябрю.
Окуните ваши кисти в голубое, по традиции забытой городской, нарисуйте и прилежно и с любовью, как с любовью мы проходим по Тверской.
Мостовая пусть качнется, как очнется! Пусть начнется, что еще не началось. Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтется… Что гадать нам: удалось — не удалось?
Вы, как судьи, нарисуйте наши судьбы, наше лето, наше зиму и весну… Ничего, что мы чужие. Вы рисуйте! Я потом, что непонятно, объясню.
Похожие по настроению
Художник смотрит в даль пространства
Белла Ахатовна Ахмадулина
Художник смотрит в даль пространства. А истина — близка, проста. Ее лицо вовек прекрасно. В ней — весть любви, в ней — суть холста.Взгляните, сколько красок дивных таит в себе обычный день. Вершат свой вечный поединок Художник и его модель.Их завершенный холст рассудит, мне этот труд не по плечу. Играет этот, тот рисует, Вы смотрите, а я — молчу.Зачем часы? Затем, наверно, что даже в забытья своем мы все во времени живем и слышим: к нам взывает время.Любой — его должник и должен долг времени отдать трудом, и наше назначенье в том, и ты рисуй, рисуй, художникУже струна от натяженья устала. Музыкант, играй! Прилежный маленький трамвай, трудись, не прерывай движенья!Расчетом суетного жеста не вникнуть в тайну красоты. Неисчислимо совершенство. Художник, опрометчив ты.Ты зря моим речам не внемлешь. Взгляни на Девушку. Она — твое прозрение, и в ней лишь гармония воплощена.Постигло истину простую тех древних зодчих мастерство. Ну, что же, чем сложней раздумье, тем проще вывод из него.Вот наш знакомый. Он, во-первых, — садовник, во-вторых, влюблен, и, значит, в-третьих, он — соперник того, кому приснился он.Не знает он, что это — Муза. Художник ждет ее давно. В нерасторжимость их союза нам всем вмешаться не дано.Как бескорыстная копилка, вбирает сон событья дня. Но в шутке этого конфликта Вы разберетесь без меня.И без меня героям тесно на этом маленьком лугу. Вам не наскучил автор текста? Вот он умолк — и ни гу-гу.
Не представляю Пушкина без падающего снега
Булат Шалвович Окуджава
Не представляю Пушкина без падающего снега, бронзового Пушкина, что в плащ укрыт. Когда снежинки белые посыплются с неба, мне кажется, что бронза тихо звенит.Не представляю родины без этого звона. В сердце ее он успел врасти, как его поношенный сюртук зеленый, железная трость и перо — в горсти.Звени, звени, бронза. Вот так и согреешься. Падайте, снежинки, на плечи ему… У тех — всё утехи, у этих — всё зрелища, а Александр Сергеича ждут в том дому.И пока, на славу устав надеяться, мы к благополучию спешим нелегко, там гулять готовятся господа гвардейцы, и к столу скликает «Вдова Клико»,там напропалую, как перед всем светом, как перед любовью — всегда правы… Что ж мы осторожничаем?Мудрость не в этом. Со своим веком можно ль на «вы»?По Пушкинской площади плещут страсти, трамвайные жаворонки, грех и смех… Да не суетитесь вы!Не в этом счастье… Александр Сергеич помнит про всех.
На фоне Пушкина снимается семейство
Булат Шалвович Окуджава
А. Цибулевскому На фоне Пушкина снимается семейство. Фотограф щелкает, и птичка вылетает. Фотограф щелкает, но вот что интересно: на фоне Пушкина! И птичка вылетает. Все счеты кончены, и кончены все споры. Тверская улица течет, куда, не знает. Какие женщины на нас кидают взоры и улыбаются... И птичка вылетает. На фоне Пушкина снимается семейство. Как обаятельны (для тех, кто понимает) все наши глупости и мелкие злодейства на фоне Пушкина! И птичка вылетает. Мы будем счастливы (благодаренье снимку!). Пусть жизнь короткая проносится и тает. На веки вечные мы все теперь в обнимку на фоне Пушкина! И птичка вылетает.
Живописцы
Булат Шалвович Окуджава
Живописцы, окуните ваши кисти в суету дворов арбатских и в зарю, чтобы были ваши кисти словно листья. Словно листья, словно листья к ноябрю. Окуните ваши кисти в голубое, по традиции забытой городской, нарисуйте и прилежно и с любовью, как с любовью мы проходим по Тверской. Мостовая пусть качнется, как очнется! Пусть начнется, что еще не началось! Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтется... Что гадать нам: удалось — не удалось? Вы, как судьи, нарисуйте наши судьбы, наше лето, нашу зиму и весну... Ничего, что мы — чужие. Вы рисуйте! Я потом, что непонятно, объясню.
Закат маляр широкой кистью
Давид Давидович Бурлюк
Закат маляр широкой кистью Небрежно выкрасил дома Не побуждаемый корыстью Трудолюбивый не весьма И краска эта как непрочна Она слиняла и сошла Лишь маляра стезя порочна К забавам хмельным увела
Долбя глазами вешний лёд
Давид Давидович Бурлюк
Долбя глазами вешний лёд, Свой искусивши глазомер, Среди загадочных колод, Вы, с солнца взявшие пример,Вы восприяли гордый пыл На грудах осиянных дней, Как будто каждый не забыл Отчизну старости своей.
Булату Окуджаве
Роберт Иванович Рождественский
Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест. Я тащил на усталой спине свой единственный крест. Было холодно так, что во рту замерзали слова. И тогда я решил этот крест расколоть на дрова. И разжег я костер на снегу. И стоял. И смотрел, как мой крест одинокий удивленно и тихо горел… А потом зашагал я опять среди черных полей. Нет креста за спиной… Без него мне еще тяжелей.
Приказ по армии искусства
Владимир Владимирович Маяковский
Канителят стариков бригады канитель одну и ту ж. Товарищи! На баррикады! — баррикады сердец и душ. Только тот коммунист истый, кто мосты к отступлению сжег. Довольно шагать, футуристы, в будущее прыжок! Паровоз построить мало — накрутил колес и утек. Если песнь не громит вокзала, то к чему переменный ток? Громоздите за звуком звук вы и вперед, поя и свища. Есть еще хорошие буквы: Эр, Ша, Ща. Это мало — построить па́рами, распушить по штанине канты Все совдепы не сдвинут армий, если марш не дадут музыканты. На улицу тащи́те рояли, барабан из окна багром! Барабан, рояль раскроя́ ли, но чтоб грохот был, чтоб гром. Это что — корпеть на заводах, перемазать рожу в копоть и на роскошь чужую в отдых осовелыми глазками хлопать. Довольно грошовых истин. Из сердца старое вытри. Улицы — наши кисти. Площади — наши палитры. Книгой времени тысячелистой революции дни не воспеты. На улицы, футуристы, барабанщики и поэты!
Братья писатели
Владимир Владимирович Маяковский
Очевидно, не привыкну сидеть в «Бристоле», пить чаи́, построчно врать я, — опрокину стаканы, взлезу на столик. Слушайте, литературная братия! Сидите, глазенки в чаишко канув. Вытерся от строчения локоть плюшевый. Подымите глаза от недопитых стаканов. От косм освободите уши вы. Вас, прилипших к стене, к обоям, милые, что вас со словом свело? А знаете, если не писал, разбоем занимался Франсуа Виллон. Вам, берущим с опаской и перочинные ножи, красота великолепнейшего века вверена вам! Из чего писать вам? Сегодня жизнь в сто крат интересней у любого помощника присяжного поверенного. Господа поэты, неужели не наскучили пажи, дворцы, любовь, сирени куст вам? Если такие, как вы, творцы — мне наплевать на всякое искусство. Лучше лавочку открою. Пойду на биржу. Тугими бумажниками растопырю бока. Пьяной песней душу выржу в кабинете кабака. Под копны волос проникнет ли удар? Мысль одна под волосища вложена: «Причесываться? Зачем же?! На время не стоит труда, а вечно причесанным быть невозможно».
Другие стихи этого автора
Всего: 119Охотник
Булат Шалвович Окуджава
Спасибо тебе, стрела, спасибо, сестра, что так ты кругла и остра, что оленю в горячий бок входишь, как Бог! Спасибо тебе за твое уменье, за чуткий сон в моем колчане, за оперенье, за тихое пенье… Дай тебе Бог воротиться ко мне! Чтоб мясу быть жирным на целую треть, чтоб кровь была густой и липкой, олень не должен предчувствовать смерть… Он должен умереть с улыбкой. Когда окончится день, я поклонюсь всем богам… Спасибо тебе, Олень, твоим ветвистым рогам, мясу сладкому твоему, побуревшему в огне и в дыму… О Олень, не дрогнет моя рука, твой дух торопится ко мне под крышу… Спасибо, что ты не знаешь моего языка и твоих проклятий я не расслышу! О, спасибо тебе, расстояние, что я не увидел оленьих глаз, когда он угас!..
В городском саду
Булат Шалвович Окуджава
Круглы у радости глаза и велики — у страха, и пять морщинок на челе от празднеств и обид… Но вышел тихий дирижер, но заиграли Баха, и все затихло, улеглось и обрело свой вид. Все встало на свои места, едва сыграли Баха… Когда бы не было надежд — на черта белый свет? К чему вино, кино, пшено, квитанции Госстраха и вам — ботинки первый сорт, которым сносу нет? «Не все ль равно: какой земли касаются подошвы? Не все ль равно: какой улов из волн несет рыбак? Не все ль равно: вернешься цел или в бою падешь ты, и руку кто подаст в беде — товарищ или враг?..» О, чтобы было все не так, чтоб все иначе было, наверно, именно затем, наверно, потому играет будничный оркестр привычно и вполсилы, а мы так трудно и легко все тянемся к нему. Ах, музыкант, мой музыкант! Играешь, да не знаешь, что нет печальных, и больных, и виноватых нет, когда в прокуренных руках так просто ты сжимаешь, ах, музыкант, мой музыкант, черешневый кларнет!
Письмо к маме
Булат Шалвович Окуджава
Ты сидишь на нарах посреди Москвы. Голова кружится от слепой тоски. На окне — намордник, воля — за стеной, ниточка порвалась меж тобой и мной. За железной дверью топчется солдат… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Следователь юный машет кулаком. Ему так привычно звать тебя врагом. За свою работу рад он попотеть… Или ему тоже в камере сидеть! В голове убогой — трехэтажный мат… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Чуть за Красноярском — твой лесоповал. Конвоир на фронте сроду не бывал. Он тебя прикладом, он тебя пинком, чтоб тебе не думать больше ни о ком. Тулуп на нем жарок, да холоден взгляд… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Вождь укрылся в башне у Москвы-реки. У него от страха паралич руки. Он не доверяет больше никому, словно сам построил для себя тюрьму. Все ему подвластно, да опять не рад… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ.
Тьмою здесь все занавешено
Булат Шалвович Окуджава
Тьмою здесь все занавешено и тишина как на дне… Ваше величество женщина, да неужели — ко мне? Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода. Женщина, ваше величество, как вы решились сюда? О, ваш приход — как пожарище. Дымно, и трудно дышать… Ну, заходите, пожалуйста. Что ж на пороге стоять? Кто вы такая? Откуда вы? Ах, я смешной человек… Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век.
В земные страсти вовлеченный
Булат Шалвович Окуджава
В земные страсти вовлеченный, я знаю, что из тьмы на свет однажды выйдет ангел черный и крикнет, что спасенья нет. Но простодушный и несмелый, прекрасный, как благая весть, идущий следом ангел белый прошепчет, что надежда есть.
Дерзость, или Разговор перед боем
Булат Шалвович Окуджава
— Господин лейтенант, что это вы хмуры? Аль не по сердцу вам ваше ремесло?— Господин генерал, вспомнились амуры — не скажу, чтобы мне с ними не везло.— Господин лейтенант, нынче не до шашней: скоро бой предстоит, а вы все про баб!— Господин генерал, перед рукопашной золотые деньки вспомянуть хотя б.— Господин лейтенант, не к добру все это! Мы ведь здесь для того, чтобы побеждать…— Господин генерал, будет нам победа, да придется ли мне с вами пировать?— На полях, лейтенант, кровию политых, расцветет, лейтенант, славы торжество…— Господин генерал, слава для убитых, а живому нужней женщина его.— Черт возьми, лейтенант, да что это с вами! Где же воинский долг, ненависть к врагу?!— Господин генерал, посудите сами: я и рад бы приврать, да вот не могу…— Ну гляди, лейтенант, каяться придется! Пускай счеты с тобой трибунал сведет…— Видно, так, генерал: чужой промахнется, а уж свой в своего всегда попадет.
Песенка о молодом гусаре
Булат Шалвович Окуджава
Грозной битвы пылают пожары, И пора уж коней под седло… Изготовились к схватке гусары — Их счастливое время пришло. Впереди командир, на нем новый мундир, А за ним эскадрон после зимних квартир. А молодой гусар, в Наталию влюбленный, Он все стоит пред ней коленопреклоненный. Все погибли в бою. Флаг приспущен. И земные дела не для них. И летят они в райские кущи На конях на крылатых своих: Впереди — командир, на нем рваный мундир, Следом юный гусар покидает сей мир. Но чудится ему, что он опять влюбленный, Опять стоит пред ней коленопреклоненный. Вот иные столетья настали, И несчетно воды утекло. И давно уже нет той Натальи, И в музее пылится седло. Позабыт командир — дам уездных кумир. Жаждет новых потех просвещенный наш мир. А юный тот гусар, в Наталию влюбленный, опять стоит пред ней коленопреклоненный.
Нужны ли гусару сомненья
Булат Шалвович Окуджава
Нужны ли гусару сомненья, Их горький и въедливый дым, Когда он в доспехах с рожденья И слава всегда перед ним? И в самом начале сраженья, И после, в пылу, и потом, Нужны ли гусару сомненья В содеянном, в этом и в том? Покуда он легок, как птица, Пока он горяч и в седле, Врагу от него не укрыться: Нет места двоим на земле. И что ему в это мгновенье, Когда позади — ничего, Потомков хула иль прощенье? Они не застанут его. Он только пришел из похода, Но долг призывает опять. И это, наверно, природа, Которую нам не понять. …Ну, ладно. Враги перебиты, а сам он дожил до седин. И клетчатым пледом прикрытый, Рассеянно смотрит в камин. Нужны ли гусару сомненья Хотя бы в последние дни, Когда, огибая поленья, В трубе исчезают они?
Послевоенное танго
Булат Шалвович Окуджава
Восславив тяготы любви и свои слабости, Слетались девочки в тот двор, как пчелы в августе; И совершалось наших душ тогда мужание Под их загадочное жаркое жужжание. Судьба ко мне была щедра: надежд подбрасывала, Да жизнь по-своему текла — меня не спрашивала. Я пил из чашки голубой — старался дочиста… Случайно чашку обронил — вдруг август кончился. Двор закачался, загудел, как хор под выстрелами, И капельмейстер удалой кричал нам что-то… Любовь иль злоба наш удел? Падем ли, выстоим ли? Мужайтесь, девочки мои! Прощай, пехота! Примяли наши сапоги траву газонную, Все завертелось по трубе по гарнизонной. Благословили времена шинель казенную, Не вышла вечною любовь — а лишь сезонной. Мне снятся ваши имена — не помню облика: В какие ситчики вам грезилось облечься? Я слышу ваши голоса — не слышу отклика, Но друг от друга нам уже нельзя отречься. Я загадал лишь на войну — да не исполнилось. Жизнь загадала навсегда — сошлось с ответом… Поплачьте, девочки мои, о том, что вспомнилось, Не уходите со двора: нет счастья в этом!
Старинная солдатская песня
Булат Шалвович Окуджава
Отшумели песни нашего полка, Отзвенели звонкие копыта. Пулями пробито днище котелка, Маркитантка юная убита. Нас осталось мало: мы да наша боль. Нас немного, и врагов немного. Живы мы покуда, фронтовая голь, А погибнем — райская дорога. Руки на затворе, голова в тоске, А душа уже взлетела вроде. Для чего мы пишем кровью на песке? Наши письма не нужны природе. Спите себе, братцы, — все придет опять: Новые родятся командиры, Новые солдаты будут получать Вечные казенные квартиры. Спите себе, братцы, — все начнется вновь, Все должно в природе повториться: И слова, и пули, и любовь, и кровь… Времени не будет помириться.
Песенка о пехоте
Булат Шалвович Окуджава
Простите пехоте, что так неразумна бывает она: всегда мы уходим, когда над Землею бушует весна. И шагом неверным по лестничке шаткой спасения нет. Лишь белые вербы, как белые сестры глядят тебе вслед. Не верьте погоде, когда затяжные дожди она льет. Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет. Не верьте, не верьте, когда по садам закричат соловьи: у жизни и смерти еще не окончены счеты свои. Нас время учило: живи по-походному, дверь отворя.. Товарищ мужчина, а все же заманчива доля твоя: весь век ты в походе, и только одно отрывает от сна: куда ж мы уходим, когда над землею бушует весна?
Одна морковь с заброшенного огорода
Булат Шалвович Окуджава
Мы сидим, пехотные ребята. Позади — разрушенная хата. Медленно война уходит вспять. Старшина нам разрешает спать. И тогда (откуда — неизвестно, Или голод мой тому виной), Словно одинокая невеста, Выросла она передо мной. Я киваю головой соседям: На сто ртов одна морковь — пустяк… Спим мы или бредим? Спим иль бредим? Веточки ли в пламени хрустят? …Кровь густая капает из свеклы, Лук срывает бренный свой наряд, Десять пальцев, словно десять свёкров, Над одной морковинкой стоят… Впрочем, ничего мы не варили, Свекла не алела, лук не пах. Мы морковь по-братски разделили, И она хрустела на зубах. Шла война, и кровь текла рекою. В грозной битве рота полегла. О природа, ты ж одной морковью Словно мать насытить нас смогла! И наверно, уцелела б рота, Если б в тот последний грозный час Ты одной любовью, о природа, Словно мать насытила бы нас!