Счастье это круг
Счастье — это круг. И человек Медленно, как часовая стрелка, Движется к концу, то есть к началу, Движется по кругу, то есть в детство, В розовую лысину младенца, В резвую дошкольную проворность, В доброту, веселость, даже глупость. А несчастье — это острый угол. Часовая стрелка — стоп на месте! А минутная — спеши сомкнуться, Загоняя человека в угол. Вместо поздней лысины несчастье Выбирает ранние седины И тихонько ковыряет дырки В поясе — одну, другую, Третью, ничего не ожидая, Зная все. Несчастье — это знанье.
Похожие по настроению
У меня идёт всё в жизни гладко
Алексей Фатьянов
У меня идёт всё в жизни гладко И аварий не было пока. Мне знакома каждая палатка, Где нальют мне кружечку пивка. Я, друзья, не верю обещаньям. Обещанья — это звук пустой. Назначайте, девушки, свиданье, Всё равно останусь холостой. Незачем ходить, где можно ехать. К счастью путь-дорога нелегка. А без счастья трудно человеку, Как в холодный день без пиджака. Не выносят многие веселья, Я же занят думкою одной, Как же сделать, чтобы всю неделю В жизни получался выходной.
Минуты счастья
Алексей Апухтин
Не там отрадно счастье веет, Где шум и царство суеты: Там сердце скоро холодеет И блекнут яркие мечты.Но вечер тихий, образ нежный И речи долгие в тиши О всем, что будит ум мятежный И струны спящие души, -О, вот они, минуты счастья, Когда, как зорька в небесах, Блеснет внезапно луч участья В чужих внимательных очах, Когда любви горячей слово Растет на сердце как напев, И с языка слететь готово, И замирает, не слетев…
Не везет
Борис Владимирович Заходер
Отчего-то мне Весь год Не везет и не везет! Не везет мне на футболе: Как ударишь — нет стекла! Дома не везет, А в школе… В школе — жуткие дела! Хоть на той контрольной, скажем, Я Вполне Четверки ждал: Петька — с ним контакт налажен — Мне шпаргалку передал. Ну, как будто все в порядке! …Возвращают нам тетрадки. Мы глядим. И что же в них? В них — четверка… На двоих! Петька смотрит виновато… Я не бил его, ребята. Он же это не назло. Просто Мне не повезло! Уж такой я невезучий, Незадачливый такой! Взять, к примеру, этот случай: Я, На все махнув рукой, Взял Уроки сделал честно, Сделал, не жалея сил! Ну и что же? Бесполезно! Так никто и не спросил! А обычно нет и дня, Чтоб не вызвали меня. Хоть под парту лезь — и тут Обязательно найдут! Никакого нет спасенья От такого невезенья! И всего обидней что? Не сочувствует никто!… Рано утром было это. Сел в трамвай я на ходу. Я решил не брать билета — Скоро, думаю, сойду. Ну откуда в эту пору Было взяться контролеру? Он Остановил вагон, И меня выводят вон! Я сказал, понятно, сразу: — Не везет, как по заказу! — А кругом как захохочут! — Верно, — говорит народ, — Раз трамвай везти не хочет, Тут уж ясно — Не везет!
Что такое счастье?
Эдуард Асадов
Что же такое счастье? Одни говорят: — Это страсти: Карты, вино, увлеченья — Все острые ощущенья. Другие верят, что счастье — В окладе большом и власти, В глазах секретарш плененных И трепете подчиненных. Третьи считают, что счастье — Это большое участие: Забота, тепло, внимание И общность переживания. По мненью четвертых, это С милой сидеть до рассвета, Однажды в любви признаться И больше не расставаться. Еще есть такое мнение, Что счастье — это горение: Поиск, мечта, работа И дерзкие крылья взлета! А счастье, по-моему, просто Бывает разного роста: От кочки и до Казбека, В зависимости от человека!
Два счастья
Федор Глинка
Земное счастье мне давалось, Но я его не принимал К иному чувство порывалось, Иного счастья я искал! Нашёл ли? — тут уста безмолвны... Ещё в пути моя ладья, Ещё кругом туман и волны, И будет что? — не знаю я!
Что счастье? — Бред воображенья
Иван Саввич Никитин
Что счастье? — бред воображенья, Любовь — лишь чувственности дань; Власть — бремя или униженье, А дружба — лесть или обман. Под маской радости беспечной Сокрыта жизни нагота; Наш эгоизм — вожатый вечный, Свобода — жалкая мечта.
Счастье
Маргарита Алигер
Да останутся за плечами иссык-кульские берега, ослепительными лучами озаряемые снега, и вода небывалой сини, и высокий простор в груди — да останется все отныне далеко, далеко позади! Все, что сказано между нами, недосказано что у нас……Песня мечется меж горами. Едет, едет герой Манас. Перевалы, обвалы, петли. Горы встали в свой полный рост. Он, как сильные люди, приветлив, он, как сильные люди, прост. Он здоровается, не знакомясь, с населеньем своей страны…Это только играет комуз — три натянутые струны. Это только орлиный клекот, посвист каменных голубей…И осталось оно далеко, счастье этих коротких дней. Счастье маленькое, как птица, заблудившаяся в пути. Горы трудные. Утомится. Не пробьется. Не долетит. Как же я без него на свете? Притаилась я, не дыша…Но летит неустанный ветер с перевалов твоих, Тянь-Шань, Разговаривают по-киргизски им колеблемые листы. Опьяняющий, терпкий, близкий, ветер Азии, это ты! Долети до московских предместий, нагони меня у моста. Разве счастье стоит на месте? Разве может оно отстать?Я мелодии не забыла. Едет, едет герой Манас… Наше счастье чудесной силы, и оно обгоняет нас. И пока мы с тобою в печали. Только счастья не прогляди. Мы-то думали: за плечами, а оно уже впереди!И в осеннее бездорожье, по пустыне, по вечному льду, если ты мне помочь не сможешь, я одна до него дойду!
Элегия (Счастлив, кто с юношеских дней)
Николай Языков
Счастлив, кто с юношеских дней, Живыми чувствами убогой, Идет проселочной дорогой К мете таинственной своей! Кто рассудительной душою Без горьких опытов узнал Всю бедность жизни под луною, И ничему не доверял! Зачем не мне такую долю Определили небеса? Идя по жизненному полю, Твержу: мой рай, моя краса, А вижу лишь мою неволю!
Содержание плюс горечь
Вадим Шершеневич
Послушай! Нельзя же быть такой безнадежно суровой, Неласковой! Я под этим взглядом, как рабочий на стройке новой, Которому: Протаскивай! А мне не протащить печаль свозь зрачок. Счастье, как мальчик С пальчик, С вершок. М и л а я ! Ведь навзрыд истомилась ты: Ну, так сорви Лоскуток милости От шуршащего счастья любви! Ведь даже городовой Приласкал кошку, к его сапогам пахучим Притулившуюся от вьги ночной, А мы зрачки свои дразним и мучим. Где-то масленница широкой волной Затопила засохший пост, И кометный хвост сметает метлой С небесного стола крошки скудных звезд. Хоть один поцелуй. Из под тишечной украдкой. Как внезапится солнце сквозь серенький день. Пойми: За спокойным лицом, непрозрачной облаткой, Горький хинин тоски! Я жду, когда рот поцелуем завишнится И из него косточкой поцелуя выскочит стон, А рассветного неба пятишница Уже радужно значит сто. Неужели же вечно радости объедки? Навсегда ль это всюдное «бы»? И на улицах Москвы, как в огромной рулетке, Мое сердце лишь шарик в искусных руках судьбы. И ждать, пока крупье, одетый в черное и серебро, Как лакей иль как смерть, все равно быть может, На кладбищенское зеро Этот красненький шарик положит!
Несчастье — наш учитель
Василий Андреевич Жуковский
Земная жизнь — небесного наследник; Несчастье — нам учитель, а не враг, Спасительно-суровый собеседник, Безжалостный разитель бренных благ, Великого понятный проповедник, Нам об руку на тайный жизни праг Оно плетет, все руша перед нами, И скорбию дружа нас с небесами.Здесь радости — не наше обладанье; Пролетные пленители земли. Лишь по пути заносят нам преданье О благах, нам обещанных вдали; Земли жилец безвыходный — страданье; Ему на часть судьбы нас обрекли; Блаженство нам по слуху лишь знакомец; Земная жизнь — страданию питомец.И сколь душа велика сим страданьем! Сколь радости при нем помрачены, Когда, простясь свободно с упованьем, В величии покорной тишины, Она молчит пред грозным испытаньем, Тогда… тогда с сей светлой вышины Вся Промысла ей видима дорога; Она полна понятного ей Бога.
Другие стихи этого автора
Всего: 57Уже не любят слушать про войну
Борис Слуцкий
Уже не любят слушать про войну прошедшую, и как я ни взгляну с эстрады в зал, томятся в зале: мол, что-нибудь бы новое сказали. Еще боятся слушать про войну грядущую, ее голубизну небесную, с грибами убивающего цвета. Она еще не родила поэта. Она не закусила удила. Ее пришествия еще неясны сроки. Она писателей не родила, а ныне не рождаются пророки.
Теплолюбивый, но морозостойкий
Борис Слуцкий
Теплолюбивый, но морозостойкий, проверенный войною мировой, проверенный потом трактирной стойкой но до сих пор веселый и живой. Морозостойкий, но теплолюбивый, настолько, до того честолюбивый, что не способен слушать похвалу, равно счастливый в небе и в углу. Тепла любитель и не враг морозов, каким крылом его ни чиркали, вот он стоит и благостен и розов. От ветра ли? От чарки ли? Уверенный в себе, в своей натуре что благо — будет и что зло падет, и в том, что при любой температуре — не пропадет.
Прогресс в средствах массовой информации
Борис Слуцкий
Тарелка сменилась коробкой. Тоскливый радиовой сменился беседой неробкой, толковой беседой живой.О чем нам толкуют толково те, видящие далеко, какие интриги и ковы изобличают легко,о чем, положив на колени ладонь с обручальным кольцом, они рассуждают без лени, зачин согласуя с концом?Они и умны и речисты. Толкуют они от души. Сменившие их хоккеисты не менее их хороши.Пожалуй, еще интересней футбол, но изящней — балет и с новой пришедшие песней певица и музыковед.Тарелка того не умела. Бесхитростна или проста, ревела она и шумела: близ пункта взята высота.Ее очарованный громом, стоять перед ней был готов, внимая названьям знакомым отбитых вчера городов.Вы раньше звучали угрюмо, когда вас сдавали врагу, а нынче ни хрипа, ни шума заметить никак не могу.Одни лишь названья рокочут. Поют городов имена. Отечественная война вернуть все отечество хочет.
Последнее поколение
Борис Слуцкий
Т. Дашковской Выходит на сцену последнее из поколений войны — зачатые второпях и доношенные в отчаянии, Незнамовы и Непомнящие, невесть чьи сыны, Безродные и Беспрозванные, Непрошеные и Случайные. Их одинокие матери, их матери-одиночки сполна оплатили свои счастливые ночки, недополучили счастья, переполучили беду, а нынче их взрослые дети уже у всех на виду. Выходят на сцену не те, кто стрелял и гранаты бросал, не те, кого в школах изгрызла бескормица гробовая, а те, кто в ожесточении пустые груди сосал, молекулы молока оттуда не добывая. Войны у них в памяти нету, война у них только в крови, в глубинах гемоглобинных, в составе костей нетвердых. Их вытолкнули на свет божий, скомандовали: «Живи!» — в сорок втором, в сорок третьем и даже в сорок четвертом. Они собираются ныне дополучить сполна все то, что им при рождении недодала война. Они ничего не помнят, но чувствуют недодачу. Они ничего не знают, но чувствуют недобор. Поэтому все им нужно: знание, правда, удача. Поэтому жесток и краток отрывистый разговор.
Понятны голоса воды
Борис Слуцкий
1Понятны голоса воды от океана до капели, но разобраться не успели ни в тонком теноре звезды, ни в звонком голосе Луны, ни почему на Солнце пятна, хоть языки воды — понятны, наречия воды — ясны. Почти домашняя стихия, не то что воздух и огонь, и человек с ней конь о конь мчит, и бегут валы лихие бок о бок с бортом, кораблем, бегут, как псовая охота! То маршируют, как пехота, то пролетают журавлем. 2Какие уроки дает океан человеку! Что можно услышать, внимательно выслушав реку! Что роду людскому расскажут высокие горы, когда заведут разговоры? Гора горожанам невнятна. Огромные красные пятна в степи расцветающих маков их души оставят пустыми. Любой ураган одинаков. Любая пустыня — пустыня. Но море, которое ноги нам лижет и души нам движет, а волны морские не только покоят, качают — на наши вопросы они отвечают. Когда километры воды подо мною и рядом ревет штормовая погода, я чувствую то, что солдат, овладевший войною, бывалый солдат сорок третьего года!
Памяти товарища
Борис Слуцкий
Перед войной я написал подвал про книжицу поэта-ленинградца и доказал, что, если разобраться, певец довольно скучно напевал. Я сдал статью и позабыл об этом, за новую статью был взяться рад. Но через день бомбили Ленинград и автор книжки сделался поэтом. Все то, что он в балладах обещал, чему в стихах своих трескучих клялся, он «выполнил — боролся, и сражался, и смертью храбрых, как предвидел, пал. Как хорошо, что был редактор зол и мой подвал крестами переметил и что товарищ, павший, перед смертью его, скрипя зубами, не прочел.
Определю, едва взгляну
Борис Слуцкий
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.
Объявленье войны
Борис Слуцкий
Вручая войны объявленье, посол понимал: ракета в полете, накроют его и министра и город и мир уничтожат надежно и быстро, но формулы ноты твердил, как глухой пономарь.Министр, генералом уведомленный за полчаса: ракета в полете,— внимал с независимым видом, но знал: он — трава и уже заблестела коса, хотя и словечком своих размышлений не выдал.Но не был закончен размен громыхающих слов, и небо в окне засияло, зажглось, заблистало, и сразу не стало министров, а также послов и всех и всего, даже время идти перестало.Разрыв отношений повлек за собою разрыв молекул на атомы, атомов на электроны, и все обратилось в ничто, разложив и разрыв пространство и время, и бунты, и троны.
Обучение ночью
Борис Слуцкий
Учила линия передовая, идеология передовая, а также случай, и судьба, и рок. И жизнь и смерть давали мне урок.Рубеж для перехода выбираю. В поход антифашиста собираю. Надеюсь, в этот раз антифашист присяге верен и душою — чист.Надеюсь, что проверены вполне анкета, связи с партией, подпольем, что с ним вдвоем мы дела не подпортим… А впрочем, на войне как на войнеи у меня воображенья хватит представить, как меня он камнем хватит, булыгой громыхнет по голове и бросит остывать в ночной траве.На этот раз приятна чем-то мне его повадка, твердая, прямая, и то, как он идет, слегка хромая. А впрочем, на войне как на войне.Я выбираю лучшую дыру в дырявой полужесткой обороне и слово на прощание беру, что встретимся после войны в Берлине.Ползу назад, а он ползет вперед. Оглядываюсь. Он рукою машет. Прислушиваюсь. Вдруг он что-то скажет. Молчит. И что-то за душу берет.Мы оба сделаем все, что должны. до встречи в шесть часов после войны!
История над нами пролилась
Борис Слуцкий
История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть. Эпоха разражалась надо мной, как ливень над притихшею долиной, то справедливой длительной войной, а то несправедливостью недлинной. Хотел наш возраст или не хотел, наш век учел, учил, и мчал, и мучил громаду наших душ и тел, да, наших душ, не просто косных чучел. В какую ткань вплеталась наша нить, в каких громах звучала наша нота, теперь все это просто объяснить: судьба — ее порывы и длинноты. Клеймом судьбы помечены столбцы анкет, что мы поспешно заполняли. Судьба вцепилась, словно дуб, корнями в начала, середины и концы.
Длинные разговоры
Борис Слуцкий
Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год, войною вздыбленный, И голос: «Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!» (С большими орденами, С гвардейскими усами.) — Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?- И капитан усатый Желает рядом сесть. — Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.- И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. — А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.- Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотный, А говорят — полезный. Мы едем и беседуем — Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора.
Госпиталь
Борис Слуцкий
Еще скребут по сердцу «мессера», еще вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает «ура», русское «ура-рарара-рарара!» — на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам — попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном нетопленом полу лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат. ) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: — Так вот оно, какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она — попробуй перевоевать по-своему!