Память
Я носил ордена. После — планки носил. После — просто следы этих планок носил, А потом гимнастерку до дыр износил. И надел заурядный пиджак.
А вдова Ковалева все помнит о нем, И дорожки от слез — это память о нем, Сколько лет не забудет никак!
И не надо ходить. И нельзя не пойти. Я иду. Покупаю букет по пути. Ковалева Мария Петровна, вдова, Говорит мне у входа слова.
Ковалевой Марии Петровне в ответ Говорю на пороге: — Привет! — Я сажусь, постаравшись к портрету — спиной,
Но бессменно висит надо мной Муж Марии Петровны, Мой друг Ковалев, Не убитый еще, жив — здоров. В глянцевитый стакан наливается чай, А потом выпивается чай. Невзначай.
Я сижу за столом, Я в глаза ей смотрю, Я пристойно шучу и острю. Я советы толково и веско даю — У двух глаз, У двух бездн на краю. И, утешив Марию Петровну как мог, Ухожу за порог.
Похожие по настроению
На память
Алексей Николаевич Плещеев
Когда назло моим желаньям Нас воля рока разлучит, Пускай мой стих воспоминанье В вас о минувшем пробудит; Напомнит вам о том, кто счастье Лишь с вами в жизни находил, Кто вам за дружбу и участье Любовью искренней платил; Кто никогда перед толпою Вам льстивых слов не расточал, Но, вдохновенный красотою, Вам тайно стих свой посвящал… Напомнит всё — и, на досуге Прочтя заветный ваш альбом, Вы пожалеете о друге, Вздохнете, может быть, о нем. Так нам порой напоминает Цветок засохший о весне, Звук песни грустной исторгает Из глаз слезу о старине.
Ни веселья, ни сладких мечтаний
Алексей Апухтин
Ни веселья, ни сладких мечтаний Ты в судьбе не видала своей: Твоя жизнь была цепью страданий И тяжелых, томительных дней. Видно, господу было так нужно: Тебе крест он тяжелый судил, Этот крест мы несли с тобой дружно, Он обоих нас жал и давил. Помню я, как в минуту разлуки Ты рыдала, родная моя, Как, дрожа, твои бледные руки Горячо обнимали меня; Всю любовь, все мечты, все желанья — Всё в слова перелить я хотел, Но последнее слово страданья,- Оно замерло в миг расставанья, Я его досказать не успел!Это слово сказала могила: Не состарившись, ты умерла, Оттого — что ты слишком любила, Оттого — что ты жить не могла! Ты спокойна в могиле безгласной, Но один я в борьбе изнемог… Он тяжел, этот крест ежечасный, Он на грудь мне всей тяжестью лег! И пока моя кровь не остынет, Пока тлеет в груди моей жар, Он меня до конца не покинет, Как твой лучший и символ, и дар!
Разговор
Борис Корнилов
Верно, пять часов утра, не боле. Я иду — знакомые места… Корабли и яхты на приколе, И на набережной пустота. Изумительный властитель трона И властитель молодой судьбы — Медный всадник поднял першерона, Яростного, злого, на дыбы. Он, через реку коня бросая, Города любуется красой, И висит нога его босая, — Холодно, наверное, босой! Ветры дуют с оста или с веста, Всадник топчет медную змею… Вот и вы пришли на это место — Я вас моментально узнаю. Коротко приветствие сказали, Замолчали, сели покурить… Александр Сергеевич, нельзя ли С Вами по душам поговорить? Теснотой и скукой не обижу: Набережная — огромный зал. Вас таким, тридцатилетним, вижу, Как тогда Кипренский написал. И прекрасен и разнообразен, Мужество, любовь и торжество… Вы простите — может, я развязен? Это — от смущенья моего! Потому что по местам окрестным От пяти утра и до шести Вы со мной — с таким неинтересным — Соблаговолили провести. Вы переживёте бронзы тленье И перемещение светил, — Первое своё стихотворенье Я планиде вашей посвятил. И не только я, а сотни, может, В будущие грозы и бои Вам до бесконечия умножат Люди посвящения свои. Звали вы от горя и обманов В лёгкое и мудрое житьё, И Сергей Уваров и Романов Получили всё-таки своё. Вы гуляли в царскосельских соснах — Молодые, светлые года, — Гибель всех потомков венценосных Вы предвидели ещё тогда. Пулями народ не переспоря, Им в Аничковом не поплясать! Как они до Чёрного до моря Удирали — трудно описать! А за ними прочих вереница, Золотая рухлядь, ерунда — Их теперь питает заграница, Вы не захотели бы туда! Бьют часы уныло… Посветало. Просыпаются… Поют гудки… Вот и собеседника не стало — Чувствую пожатие руки. Провожаю взглядом… Виден слабо… Милый мой, неповторимый мой… Я иду по Невскому от Штаба, На Конюшенной сверну домой.
Роза друга
Эдуард Асадов
За каждый букет и за каждый цветок Я людям признателен чуть не до гроба. Люблю я цветы! Но средь них особо Я эту вот розу в душе сберег. Громадная, гордая, густо-красная, Благоухая, как целый сад, Стоит она, кутаясь в свой наряд, Как-то по-царственному прекрасная. Ее вот такою взрастить сумел, Вспоив голубою водой Севана, Солнцем и песнями Еревана, Мой жизнерадостный друг Самвел. Девятого мая, в наш день солдатский, Спиной еще слыша гудящий ИЛ, Примчался он, обнял меня по-братски И это вот чудо свое вручил. Сказал: — Мы немало дорог протопали, За мир, что дороже нам всех наград, Прими же цветок как солдат Севастополя В подарок от брестских друзей-солдат. Прими, дорогой мой, и как поэт, Этот вот маленький символ жизни. И в память о тех, кого с нами нет, Чьей кровью окрашен был тот рассвет — Первый военный рассвет Отчизны. Стою я и словно бы онемел… Сердце вдруг сладкой тоскою сжало. Ну, что мне сказать тебе, друг Самвел?! Ты так мою душу сейчас согрел… Любого спасибо здесь будет мало! Ты прав: мы немало прошли с тобой, И все же начало дороги славы — У Бреста. Под той крепостной стеной, Где принял с друзьями ты первый бой, И люди об этом забыть не вправе! Чтоб миру вернуть и тепло, и смех, Вы первыми встали, голов не пряча, А первым всегда тяжелее всех Во всякой беде, а в войне — тем паче! Мелькают рассветы минувших лет, Словно костры у крутых обочин. Но нам ли с печалью смотреть им вслед?! Ведь жаль только даром прошедших лет, А если с толком — тогда не очень! Вечер спускается над Москвой, Мягко долив позолоты в краски, Весь будто алый и голубой, Праздничный, тихий и очень майский. Но вот в эту вешнюю благодать Салют громыхнул и цветисто лопнул, Как будто на звездный приказ прихлопнул Гигантски-огненную печать. То гром, то минутная тишина, И вновь, рассыпая огни и стрелы, Падает радостная волна, Но ярче всех, в синем стекле окна — Пламенно-алый цветок Самвела! Как маленький факел горя в ночи, Он словно растет, обдавая жаром. И вот уже видно, как там, в пожарах, С грохотом падают кирпичи, Как в вареве, вздыбленном, словно конь, Будто играя со смертью в жмурки, Отважные, крохотные фигурки, Перебегая, ведут огонь. И то, как над грудой камней и тел, Поднявшись навстречу свинцу и мраку, Всех, кто еще уцелеть сумел, Бесстрашный и дерзкий комсорг Самвел Ведет в отчаянную атаку. Но, смолкнув, погасла цветная вьюга, И скрылось видение за окном. И только горит на столе моем Пунцовая роза — подарок друга. Горит, на взволнованный лад настроив, Все мелкое прочь из души гоня, Как отблеск торжественного огня, Навечно зажженного в честь героев!
Ничего не забываю
Георгий Адамович
Ничего не забываю, Ничего не предаю… Тень несозданных созданий По наследию храню.Как иголкой в сердце, снова Голос вещий услыхать, С полувзгляда, с полуслова Друга в недруге узнать,Будто там, за далью дымной, Сорок, тридцать, — сколько? — лет Длится тот же слабый, зимний Фиолетовый рассвет,И как прежде, с прежней силой, В той же звонкой тишине Возникает призрак милый На эмалевой стене.
Давность ли тысячелетий
Наталья Крандиевская-Толстая
Памяти А.Н. Толстого, скончавшегося 22 февраля 1945-го Давность ли тысячелетий, Давность ли жизни одной Призваны запечатлеть им, — Всё засосет глубиной, Всё зацветет тишиной. Всё сохранится, что было. Прошлого мир недвижим. Сколько бы жизнь не мудрила, Смерть тебя вновь возвратила Вновь молодым и моим. I…И снится мне хутор над Волгой, Киргизская степь, ковыли. Протяжно рыдая и долго, Над степью летят журавли. И мальчик глядит босоногий Вослед им, и машет рукой: Летите, счастливой дороги! Ищите весну за рекой! И только по сердцебиенью, По странной печали во сне Я вдруг понимаю значенье Того, что приснилося мне. Твоё это детство степное, Твои журавли с высоты Рыдают, летя за весною, И мальчик босой — это ты. II Я вспоминаю берег Трои, Пустынные солончаки, Где прах Гомеровых героев Размыли волны и пески. Замедлив ход, плывем сторонкой, Дивясь безмолвию земли. Здесь только ветер вьёт воронки В сухой кладбищенской пыли, Да в небе коршуны степные Кружат, сменяясь на лету, Как в карауле часовые У древней славы на посту. Пески, пески — конца им нету. Ты взглядом провожаешь их, И чтобы вспомнить землю эту, Гомера вспоминаешь стих. Но всё сбивается гекзаметр На пароходный ритм винтов… Бинокль туманится — слезами ль? — Дымком ли с дальних берегов? Ты говоришь: «Мертва Эллада, И всё ж не может умереть…» И странно мне с тобою рядом В пустыню времени смотреть, Туда, где снова Дарданеллы Выводят нас на древний путь, Где Одиссея парус белый Волны пересекает грудь. III Я жёлтый мак на стол рабочий В тот день поставила ему. Сказал: «А знаешь, между прочим, Цветы вниманью моему Собраться помогают очень». И поворачивал букет, На огоньки прищурясь мака. В окно мансарды, на паркет Плыл Сены отражённый свет, Павлин кричал в саду Бальзака. И дня рабочего покой, И милый труд оберегая, Сидела рядом я с иглой, Благоговея и мечтая Над незаконченной канвой. Далекий этот день в Пасси Ты, память, бережно неси. IV Взлетая на простор покатый, На дюн песчаную дугу, Рвал ветер вереск лиловатый На океанском берегу. Мы слушали, как гул и грохот Неудержимо нарастал. Океанид подводный хохот Нам разговаривать мешал. И чтобы так или иначе О самом главном досказать, Пришлось мне на песке горячем Одно лишь слово написать. И пусть его волной и пеной Через минуту смыл прилив, Оно осталось неизменно На лаве памяти застыв. V Ты был мне посохом цветущим, Мой луч, мой хмель. И без тебя у дней бегущих Померкла цель. Куда спешат они, друг с другом Разрознены? Гляжу на жизнь свою с испугом Со стороны. Мне смутен шум её и долог, Как сон в бреду. А ночь зовет за тёмный полог. — Идёшь? — Иду. VI Торжественна и тяжела Плита, придавившая плоско Могилу твою, а была Обещана сердцу берёзка. К ней, к вечно зелёной вдали, Шли в ногу мы долго и дружно. Ты помнишь? И вот — не дошли. Но плакать об этом не нужно, Ведь жизнь мудрена, и труды Предвижу немалые внукам: Распутать и наши следы В хождениях вечных по мукам. VII Мне всё привычней вдовий жребий, Всё меньше тяготит плечо. Горит звезда высоко в небе Заупокойною свечой. И дольний мир с его огнями Тускнеет пред её огнём. А расстоянье между нами Короче, друг мой, с каждым днём.
Я иду по местам боев
Ольга Берггольц
Я иду по местам боев. Я по улице нашей иду. Здесь оставлено сердце мое в том свирепо-великом годуЗдесь мы жили тогда с тобой. Был наш дом не домом, а дотом, окна комнаты угловой- амбразурами пулеметам. И всё то, что было вокруг- огнь и лед, и шаткая кровля,- было нашей любовью, друг, нашей гибелью, жизнью, кровью.В том году, в том бреду, в том чаду, в том, уже первобытном, льду, я тебя, мое сердце, найду, может быть, себе на беду. Но такое, в том льду, в том огне, ты всего мне сейчас нужней.Чтоб сгорала мгновенно ложь- вдруг осмелится подойти,- чтобы трусость бросало в дрожь, в леденящую — не пройдешь!- если встанет вдруг на пути. Чтобы лести сказать: не лги! Чтоб хуле сказать: не твое! Друг, я слышу твои шаги рядом, здесь, на местах боев. Друг мой, сердце мое, оглянись: мы с тобой идем не одни. Да, идет по местам боев поколенье твое и мое, и еще неизвестное нам — все пройдут по тем же местам, так же помня, что было тут, с той железной молитвой пройдут.. 1964
Сослуживцу
Владимир Бенедиктов
Стихнул грозный вихор брани; Опустился меч в ножны; Смыта кровь с геройской длани Влагой неманской волны. Слава храбрым! падшим тризна! Воин, шлем с чела сорви! Посмотри — тебе отчизна Заплела венок любви! Девы с ясными очами Ждут героя: приходи! Изукрасится цветами Царский орден на груди; К сердцу радость вновь прильется У родимых невских струй, И вся жизнь твоя сольется В бесконечный поцелуй. Нет числа красам вселенной, Сердцу милая — одна! У тебя в стране бесценной Есть заветная — она — Легче вольного напева, Ясный ангел, радость — дева Ненаглядный свет очей. Воин, помнишь ли, бывало, В шуме игор и затей Дева резвая играла Саблей дарственной твоей; А теперь — у этой грани, Где рука ее вилась, Блещут крест и надпись брани — Сабля славы напилась! О, как сладко к ножке милой Положить знакомый меч И штурмующею силой Все преграды пересечь! Не отымут злые люди, Что нам свыше суждено! Не напрасно в наши груди Неба падает зерно! Уж близка страна родная, Сослуживец добрый мой; Там, гирляндами блистая, Закипит твой пир златой. Стукнут чаши, брызнет пена, И потонет в неге грудь, И на жаркий пух Гимена Воин ляжет отдохнуть!
О погибшем друге
Владимир Семенович Высоцкий
Всю войну под завязку я все к дому тянулся, И хотя горячился, воевал делово. Ну а он торопился, как-то раз не пригнулся,- И в войне взад-вперед обернулся, за два года - всего ничего! Не слыхать его пульса с сорок третьей весны, Ну а я окунулся в довоенные сны. И гляжу я, дурея, но дышу тяжело... Он был лучше, добрее, ну а мне повезло. Я за пазухой не жил, не пил с господом чая, Я ни в тыл не стремился, ни судьбе под подол, Но мне женщины молча намекали, встречая: Если б ты там навеки остался, может, мой бы обратно пришел. Для меня не загадка их печальный вопрос - Мне ведь тоже не сладко, что у них не сбылось. Мне ответ подвернулся: "Извините, что цел! Я случайно вернулся, вернулся, ну а ваш не сумел". Он кричал напоследок, в самолете сгорая: Ты живи, ты дотянешь! - доносилось сквозь гул. Мы летали под богом, возле самого рая - Он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул. Встретил летчика сухо райский аэродром. Он садился на брюхо, но не ползал на нем, Он уснул - не проснулся, он запел - не допел, Так что я вот вернулся, ну а он не сумел. Я кругом и навечно виноват перед теми, С кем сегодня встречаться я почел бы за честь. И хотя мы живыми до конца долетели, Жжет нас память и мучает совесть - у кого? У кого она есть. Кто-то скупо и четко отсчитал нам часы Нашей жизни короткой, как бетон полосы. И на ней - кто разбился, кто - взлетел навсегда... Ну а я приземлился, а я приземлился - вот какая беда.
Вечная память
Вячеслав Всеволодович
Над смертью вечно торжествует, В ком память вечная живет. Любовь зовет, любовь предчует; Кто не забыл,- не отдает. Скиталец, в даль — над зримой далью Взор ясновидящий вперя, Идет, утешенный печалью… За ним — заря, пред ним — заря… Кольцо и посох — две святыни — Несет он верною рукой. Лелеет пальма средь пустыни Ночлега легкого покой.
Другие стихи этого автора
Всего: 57Уже не любят слушать про войну
Борис Слуцкий
Уже не любят слушать про войну прошедшую, и как я ни взгляну с эстрады в зал, томятся в зале: мол, что-нибудь бы новое сказали. Еще боятся слушать про войну грядущую, ее голубизну небесную, с грибами убивающего цвета. Она еще не родила поэта. Она не закусила удила. Ее пришествия еще неясны сроки. Она писателей не родила, а ныне не рождаются пророки.
Теплолюбивый, но морозостойкий
Борис Слуцкий
Теплолюбивый, но морозостойкий, проверенный войною мировой, проверенный потом трактирной стойкой но до сих пор веселый и живой. Морозостойкий, но теплолюбивый, настолько, до того честолюбивый, что не способен слушать похвалу, равно счастливый в небе и в углу. Тепла любитель и не враг морозов, каким крылом его ни чиркали, вот он стоит и благостен и розов. От ветра ли? От чарки ли? Уверенный в себе, в своей натуре что благо — будет и что зло падет, и в том, что при любой температуре — не пропадет.
Прогресс в средствах массовой информации
Борис Слуцкий
Тарелка сменилась коробкой. Тоскливый радиовой сменился беседой неробкой, толковой беседой живой.О чем нам толкуют толково те, видящие далеко, какие интриги и ковы изобличают легко,о чем, положив на колени ладонь с обручальным кольцом, они рассуждают без лени, зачин согласуя с концом?Они и умны и речисты. Толкуют они от души. Сменившие их хоккеисты не менее их хороши.Пожалуй, еще интересней футбол, но изящней — балет и с новой пришедшие песней певица и музыковед.Тарелка того не умела. Бесхитростна или проста, ревела она и шумела: близ пункта взята высота.Ее очарованный громом, стоять перед ней был готов, внимая названьям знакомым отбитых вчера городов.Вы раньше звучали угрюмо, когда вас сдавали врагу, а нынче ни хрипа, ни шума заметить никак не могу.Одни лишь названья рокочут. Поют городов имена. Отечественная война вернуть все отечество хочет.
Последнее поколение
Борис Слуцкий
Т. Дашковской Выходит на сцену последнее из поколений войны — зачатые второпях и доношенные в отчаянии, Незнамовы и Непомнящие, невесть чьи сыны, Безродные и Беспрозванные, Непрошеные и Случайные. Их одинокие матери, их матери-одиночки сполна оплатили свои счастливые ночки, недополучили счастья, переполучили беду, а нынче их взрослые дети уже у всех на виду. Выходят на сцену не те, кто стрелял и гранаты бросал, не те, кого в школах изгрызла бескормица гробовая, а те, кто в ожесточении пустые груди сосал, молекулы молока оттуда не добывая. Войны у них в памяти нету, война у них только в крови, в глубинах гемоглобинных, в составе костей нетвердых. Их вытолкнули на свет божий, скомандовали: «Живи!» — в сорок втором, в сорок третьем и даже в сорок четвертом. Они собираются ныне дополучить сполна все то, что им при рождении недодала война. Они ничего не помнят, но чувствуют недодачу. Они ничего не знают, но чувствуют недобор. Поэтому все им нужно: знание, правда, удача. Поэтому жесток и краток отрывистый разговор.
Понятны голоса воды
Борис Слуцкий
1Понятны голоса воды от океана до капели, но разобраться не успели ни в тонком теноре звезды, ни в звонком голосе Луны, ни почему на Солнце пятна, хоть языки воды — понятны, наречия воды — ясны. Почти домашняя стихия, не то что воздух и огонь, и человек с ней конь о конь мчит, и бегут валы лихие бок о бок с бортом, кораблем, бегут, как псовая охота! То маршируют, как пехота, то пролетают журавлем. 2Какие уроки дает океан человеку! Что можно услышать, внимательно выслушав реку! Что роду людскому расскажут высокие горы, когда заведут разговоры? Гора горожанам невнятна. Огромные красные пятна в степи расцветающих маков их души оставят пустыми. Любой ураган одинаков. Любая пустыня — пустыня. Но море, которое ноги нам лижет и души нам движет, а волны морские не только покоят, качают — на наши вопросы они отвечают. Когда километры воды подо мною и рядом ревет штормовая погода, я чувствую то, что солдат, овладевший войною, бывалый солдат сорок третьего года!
Памяти товарища
Борис Слуцкий
Перед войной я написал подвал про книжицу поэта-ленинградца и доказал, что, если разобраться, певец довольно скучно напевал. Я сдал статью и позабыл об этом, за новую статью был взяться рад. Но через день бомбили Ленинград и автор книжки сделался поэтом. Все то, что он в балладах обещал, чему в стихах своих трескучих клялся, он «выполнил — боролся, и сражался, и смертью храбрых, как предвидел, пал. Как хорошо, что был редактор зол и мой подвал крестами переметил и что товарищ, павший, перед смертью его, скрипя зубами, не прочел.
Определю, едва взгляну
Борис Слуцкий
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.
Объявленье войны
Борис Слуцкий
Вручая войны объявленье, посол понимал: ракета в полете, накроют его и министра и город и мир уничтожат надежно и быстро, но формулы ноты твердил, как глухой пономарь.Министр, генералом уведомленный за полчаса: ракета в полете,— внимал с независимым видом, но знал: он — трава и уже заблестела коса, хотя и словечком своих размышлений не выдал.Но не был закончен размен громыхающих слов, и небо в окне засияло, зажглось, заблистало, и сразу не стало министров, а также послов и всех и всего, даже время идти перестало.Разрыв отношений повлек за собою разрыв молекул на атомы, атомов на электроны, и все обратилось в ничто, разложив и разрыв пространство и время, и бунты, и троны.
Обучение ночью
Борис Слуцкий
Учила линия передовая, идеология передовая, а также случай, и судьба, и рок. И жизнь и смерть давали мне урок.Рубеж для перехода выбираю. В поход антифашиста собираю. Надеюсь, в этот раз антифашист присяге верен и душою — чист.Надеюсь, что проверены вполне анкета, связи с партией, подпольем, что с ним вдвоем мы дела не подпортим… А впрочем, на войне как на войнеи у меня воображенья хватит представить, как меня он камнем хватит, булыгой громыхнет по голове и бросит остывать в ночной траве.На этот раз приятна чем-то мне его повадка, твердая, прямая, и то, как он идет, слегка хромая. А впрочем, на войне как на войне.Я выбираю лучшую дыру в дырявой полужесткой обороне и слово на прощание беру, что встретимся после войны в Берлине.Ползу назад, а он ползет вперед. Оглядываюсь. Он рукою машет. Прислушиваюсь. Вдруг он что-то скажет. Молчит. И что-то за душу берет.Мы оба сделаем все, что должны. до встречи в шесть часов после войны!
История над нами пролилась
Борис Слуцкий
История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть. Эпоха разражалась надо мной, как ливень над притихшею долиной, то справедливой длительной войной, а то несправедливостью недлинной. Хотел наш возраст или не хотел, наш век учел, учил, и мчал, и мучил громаду наших душ и тел, да, наших душ, не просто косных чучел. В какую ткань вплеталась наша нить, в каких громах звучала наша нота, теперь все это просто объяснить: судьба — ее порывы и длинноты. Клеймом судьбы помечены столбцы анкет, что мы поспешно заполняли. Судьба вцепилась, словно дуб, корнями в начала, середины и концы.
Длинные разговоры
Борис Слуцкий
Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год, войною вздыбленный, И голос: «Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!» (С большими орденами, С гвардейскими усами.) — Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?- И капитан усатый Желает рядом сесть. — Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.- И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. — А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.- Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотный, А говорят — полезный. Мы едем и беседуем — Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора.
Госпиталь
Борис Слуцкий
Еще скребут по сердцу «мессера», еще вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает «ура», русское «ура-рарара-рарара!» — на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам — попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном нетопленом полу лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат. ) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: — Так вот оно, какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она — попробуй перевоевать по-своему!