Длинные разговоры
Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год, войною вздыбленный, И голос: «Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!» (С большими орденами, С гвардейскими усами.) — Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?- И капитан усатый Желает рядом сесть. — Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.- И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. — А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.- Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотный, А говорят — полезный. Мы едем и беседуем — Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора.
Похожие по настроению
Давно мы дома не были
Алексей Фатьянов
Горит свечи огарочек, Гремит недальний бой. Налей, дружок, по чарочке, По нашей фронтовой! Налей, дружок, по чарочке, По нашей фронтовой! Не тратя время попусту, Поговорим с тобой. Не тратя время попусту, По-дружески да попросту Поговорим с тобой. Давно мы дома не были... Цветет родная ель, Как будто в сказке-небыли, За тридевять земель. Как будто в сказке-небыли, За тридевять земель. На ней иголки новые, Медовые на ней. На ней иголки новые, А шишки все еловые, Медовые на ней. Где елки осыпаются, Где елочки стоят, Который год красавицы Гуляют без ребят. Который год красавицы Гуляют без ребят. Без нас девчатам кажется, Что звезды не горят. Без нас девчатам кажется, Что месяц сажей мажется, А звезды не горят. Зачем им зорьки ранние, Коль парни на войне, В Германии, в Германии, В проклятой стороне. В Германии, в Германии, В проклятой стороне. Лети, мечта солдатская, Да помни обо мне. Лети, мечта солдатская, К дивчине самой ласковой, Что помнит обо мне. Горит свечи огарочек, Гремит недальний бой. Налей, дружок, по чарочке, По нашей фронтовой!
Ночь комбата
Борис Корнилов
Знакомые дни отцвели, Опали в дыму под Варшавой, И нынче твои костыли Гремят по панели шершавой. Но часто — неделю подряд, Для памяти не старея, С тобою, товарищ комбат, По-дружески говорят Угрюмые батареи. Товарищ и сумрачный друг, Пожалуй, ты мне не ровесник, А ночь молодая вокруг Поет задушевные песни. Взошла высоко на карниз, Издавна мила и знакома, Опять завела, как горнист, О первом приказе наркома. И снова горячая дрожь, Хоть пулей навеки испорчен, Но ты портупею берешь И Красного Знамени орден И ночью готов на парад, От радости плакать не смея. Безногий товарищ комбат, Почетный красноармеец, Ты видишь: Проходят войска К размытым и черным окопам, И пуля поет у виска На Волге и под Перекопом. Земляк и приятель погиб. Ты видишь ночною порою Худые его сапоги, Штаны с незашитой дырою. Но ты, уцелев, на парад Готов, улыбаться не смея, Безногий товарищ комбат, Почетный красноармеец. А ночь у окна напролет Высокую ноту берет, Трубит у заснувшего дома Про восемнадцатый год, О первом приказе наркома.
Если в прошлое, лучше трамваем
Борис Рыжий
Если в прошлое, лучше трамваем со звоночком, поддатым соседом, грязным школьником, тётей с приветом, чтоб листва тополиная следом. Через пять или шесть остановок въедем в восьмидесятые годы: слева — фабрики, справа — заводы, не тушуйся, закуривай, что ты. Что ты мямлишь скептически, типа это всё из набоковской прозы, — он барчук, мы с тобою отбросы, улыбнись, на лице твоём слёзы. Это наша с тобой остановка: там — плакаты, а там — транспаранты, небо синее, красные банты, чьи-то похороны, музыканты. Подыграй на зубах этим дядям и отчаль под красивые звуки, куртка кожаная, руки в брюки, да по улочке вечной разлуки. Да по улице вечной печали в дом родимый, сливаясь с закатом, одиночеством, сном, листопадом, возвращайся убитым солдатом.
Ночлег
Евгений Долматовский
На хуторе, за выжженным селеньем, Мы отдыхали перед наступленьем. Всю ночь ворчали мы. Признаться честно, На земляном полу нам было тесно. Но шире не было в селе хатёнок. По нашим головам ходил котёнок. И каждый ощущал плечо иль руку, Тепло соседа — близкую разлуку. В сыром, холодном сумраке рассвета Вонзилась в небо жёлтая ракета. Был синий день, и красный снег, и грохот, И гаубица не уставала охать. И трое из соседей по ночлегу Раскинулись по взорванному снегу. А вечером мы вновь ввалились в хату. Телефонист прижался к аппарату. А мы легли на пол, сырой и чёрный, — Но стала хата прежняя просторней. Ночную вьюгу слушали в печали, По тесноте вчерашней мы скучали.
В прифронтовом лесу
Михаил Исаковский
С берез, неслышен, невесом, Слетает желтый лист. Старинный вальс «Осенний сон» Играет гармонист. Вздыхают, жалуясь, басы, И, словно в забытьи, Сидят и слушают бойцы — Товарищи мои. Под этот вальс весенним днем Ходили мы на круг, Под этот вальс в краю родном Любили мы подруг; Под этот вальс ловили мы Очей любимых свет, Под этот вальс грустили мы, Когда подруги нет. И вот он снова прозвучал В лесу прифронтовом, И каждый слушал и молчал О чем-то дорогом; И каждый думал о своей, Припомнив ту весну, И каждый знал — дорога к ней Ведет через войну… Так что ж, друзья, коль наш черед, — Да будет сталь крепка! Пусть наше сердце не замрет, Не задрожит рука; Пусть свет и радость прежних встреч Нам светят в трудный час, А коль придется в землю лечь, Так это ж только раз. Но пусть и смерть — в огне, в дыму — Бойца не устрашит, И что положено кому — Пусть каждый совершит. Настал черед, пришла пора, — Идем, друзья, идем! За все, чем жили мы вчера, За все что завтра ждем!
Разговор с соседкой
Ольга Берггольц
Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем. Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем. Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой. Тяжелы страдания народа — наши, Дарья Власьевна, с тобой. О, ночное воющее небо, дрожь земли, обвал невдалеке, бедный ленинградский ломтик хлеба — он почти не весит на руке… Для того чтоб жить в кольце блокады, ежедневно смертный слышать свист — сколько силы нам, соседка, надо, сколько ненависти и любви… Столько, что минутами в смятенье ты сама себя не узнаешь: «Вынесу ли? Хватит ли терпенья? — «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь». Дарья Власьевна, еще немного, день придет — над нашей головой пролетит последняя тревога и последний прозвучит отбой. И какой далекой, давней-давней нам с тобой покажется война в миг, когда толкнем рукою ставни, сдернем шторы черные с окна. Пусть жилище светится и дышит, полнится покоем и весной… Плачьте тише, смейтесь тише, тише, будем наслаждаться тишиной. Будем свежий хлеб ломать руками, темно-золотистый и ржаной. Медленными, крупными глотками будем пить румяное вино. А тебе — да ведь тебе ж поставят памятник на площади большой. Нержавеющей, бессмертной сталью облик твой запечатлят простой. Вот такой же: исхудавшей, смелой, в наскоро повязанном платке, вот такой, когда под артобстрелом ты идешь с кошелкою в руке. Дарья Власьевна, твоею силой будет вся земля обновлена. Этой силе имя есть — Россия Стой же и мужайся, как она!
Мы измаялись в разлуке
Валентин Берестов
Мы измаялись в разлуке – Год как с фронта писем нет. Есть контора в Бузулуке, Дашь запрос – пришлют ответ.И ответ чудесный, внятный Получаем наконец. Вертим, вертим бланк печатный На казённый образец… В списках раненых и павших, В списках без вести пропавших Наш не значится отец. И другие сны нам с братом Снится начали с тех пор: Автомат под маскхалатом, Партизанский бор, костёр… И – в каком-то там спецхране, Что шпиону не прочесть, Список тех, кто жив, кто ранен, Про кого доходит весть.
Бивак
Владимир Бенедиктов
Темно. Ни звездочки на черном неба своде. Под проливным дождем на длинном переходе Промокнув до костей, от сердца, до души, Пришли на место мы — и мигом шалаши Восстали, выросли. Ну слава богу: дома И — роскошь! — вносится в отрадный мой шалаш Сухая, свежая, упругая солома. ‘А чайник что? ‘ — Кипит. — О чай — спаситель наш! Он тут. Идет денщик — служитель ратных станов, И, слаще музыки, приветный звон стаканов Вдали уж слышится; и чайная струя Спешит стаканов ряд наполнить до края. Садишься и берешь — и с сладостной дрожью Пьешь нектар, радость пьешь, глотаешь милость божью. Нет, житель городской: как хочешь, величай Напиток жалкий свой, а только он не чай! Нет, люди мирные, когда вы не живали Бивачной жизнию, вы чаю не пивали. Глядишь: все движится, волнуется, кишит; Огни разведены — и что за чудный вид! Такого и во сне вы, верно, не видали: На грунте сумрачном необразимой дали Фигуры воинов, как тени, то черны, То алым пламенем красно освещены, Картинно видятся в различных положениях, Кругами, группами, в раскидистых движеньях, Облиты заревом, под искрами огней, Со всею прелестью голов их поседелых, Мохнатых их усов, нависших их бровей И глаз сверкающих и лиц перегорелых. Забавник — шут острит, и красное словцо И добрый, звонкий смех готовы налицо. Кругом и крик, и шум, и общий слитный говор. Пред нами вновь денщик: теперь уж, он как повар, Явился; ужин наш готов уже совсем. Спасибо, мой Ватель! Спасибо, мой Карем! Прекрасно! — И, делим живой артелью братской, Как вкусен без приправ простой кусок солдатской! Поели — на лоб крест — и на солому бух! И ж герой храпит во весь геройский дух. О богатырский сон! — Едва ль он перервется, Хоть гром из тучи грянь, обрушься неба твердь, Великий сон! — Он, глубже мне сдается, Чем тот, которому дано названье: смерть. Там спишь, а душу все подталкивает совесть И над ухом ее нашептывает повесть Минувших дней твоих; — а тут… но барабан Вдруг грянул — и восстал, воспрянул ратный стан.
Сержант запаса
Владимир Солоухин
Мне позабыть уже не рано, Как сапоги на марше трут. Рука, отвыкнув от нагана, Привыкла к «вечному перу».С шинели спороты петлички, Других не взять у старшины, И все солдатские привычки Как будто вовсе не нужны.Все реже думаю меж делом, Что кто-то новенький в строю Берет навскидку неумело Винтовку звонкую мою.Что он, не знающий сноровки, Влюбленный в «вечное перо», Клянет неправильность винтовки, Бросавшей в зависть снайперов.И для него одно и то же: Сержант иль кто-нибудь другой Хранил в подсумке желтой кожи В обоймы собранный огонь.Но мне бы все же знать хотелось, Что, не отставши от других, Он будет быстро и умело Дырявить черные круги.Но ведь моя винтовка сжата В его неопытных руках. И до сих пор зовут сержантом Меня ребята из полка:Все тот же я, повадки те же, И та же собранность в лице, И глаз, который неизбежно Сажает душу на прицел.И если я слыву спокойным, Так это значит — до сих пор Я помню сдержанность обоймы И выжидающий затвор.
Закури, дорогой, закури
Юрий Иосифович Визбор
Закури, дорогой, закури. Может, завтра с восходом зари Ты на линию выйдешь опять Повреждение где-то искать. Или в сумерках в наш батальон Зазвонит полевой телефон, И прикажет зелёная нить: Связи нет, отправляйтесь чинить. Ты на лыжах укатишь туда, Где оборванные провода. Может, ветер порвал, может, снег Или, скажем, чужой человек. И на склоне с покатой горы Ты найдёшь тот проклятый обрыв, Про который дежурный сказал, Про который узнал генерал. На столбе, превратившемся в лёд, Ветер пальцы твои обожжёт, Будет губы твои леденить — Не придётся тебе закурить. Но оттуда доложишь ты нам: Неисправность устранена! Ты вернёшься к восходу зари. Закури, дорогой, закури.
Другие стихи этого автора
Всего: 57Уже не любят слушать про войну
Борис Слуцкий
Уже не любят слушать про войну прошедшую, и как я ни взгляну с эстрады в зал, томятся в зале: мол, что-нибудь бы новое сказали. Еще боятся слушать про войну грядущую, ее голубизну небесную, с грибами убивающего цвета. Она еще не родила поэта. Она не закусила удила. Ее пришествия еще неясны сроки. Она писателей не родила, а ныне не рождаются пророки.
Теплолюбивый, но морозостойкий
Борис Слуцкий
Теплолюбивый, но морозостойкий, проверенный войною мировой, проверенный потом трактирной стойкой но до сих пор веселый и живой. Морозостойкий, но теплолюбивый, настолько, до того честолюбивый, что не способен слушать похвалу, равно счастливый в небе и в углу. Тепла любитель и не враг морозов, каким крылом его ни чиркали, вот он стоит и благостен и розов. От ветра ли? От чарки ли? Уверенный в себе, в своей натуре что благо — будет и что зло падет, и в том, что при любой температуре — не пропадет.
Прогресс в средствах массовой информации
Борис Слуцкий
Тарелка сменилась коробкой. Тоскливый радиовой сменился беседой неробкой, толковой беседой живой.О чем нам толкуют толково те, видящие далеко, какие интриги и ковы изобличают легко,о чем, положив на колени ладонь с обручальным кольцом, они рассуждают без лени, зачин согласуя с концом?Они и умны и речисты. Толкуют они от души. Сменившие их хоккеисты не менее их хороши.Пожалуй, еще интересней футбол, но изящней — балет и с новой пришедшие песней певица и музыковед.Тарелка того не умела. Бесхитростна или проста, ревела она и шумела: близ пункта взята высота.Ее очарованный громом, стоять перед ней был готов, внимая названьям знакомым отбитых вчера городов.Вы раньше звучали угрюмо, когда вас сдавали врагу, а нынче ни хрипа, ни шума заметить никак не могу.Одни лишь названья рокочут. Поют городов имена. Отечественная война вернуть все отечество хочет.
Последнее поколение
Борис Слуцкий
Т. Дашковской Выходит на сцену последнее из поколений войны — зачатые второпях и доношенные в отчаянии, Незнамовы и Непомнящие, невесть чьи сыны, Безродные и Беспрозванные, Непрошеные и Случайные. Их одинокие матери, их матери-одиночки сполна оплатили свои счастливые ночки, недополучили счастья, переполучили беду, а нынче их взрослые дети уже у всех на виду. Выходят на сцену не те, кто стрелял и гранаты бросал, не те, кого в школах изгрызла бескормица гробовая, а те, кто в ожесточении пустые груди сосал, молекулы молока оттуда не добывая. Войны у них в памяти нету, война у них только в крови, в глубинах гемоглобинных, в составе костей нетвердых. Их вытолкнули на свет божий, скомандовали: «Живи!» — в сорок втором, в сорок третьем и даже в сорок четвертом. Они собираются ныне дополучить сполна все то, что им при рождении недодала война. Они ничего не помнят, но чувствуют недодачу. Они ничего не знают, но чувствуют недобор. Поэтому все им нужно: знание, правда, удача. Поэтому жесток и краток отрывистый разговор.
Понятны голоса воды
Борис Слуцкий
1Понятны голоса воды от океана до капели, но разобраться не успели ни в тонком теноре звезды, ни в звонком голосе Луны, ни почему на Солнце пятна, хоть языки воды — понятны, наречия воды — ясны. Почти домашняя стихия, не то что воздух и огонь, и человек с ней конь о конь мчит, и бегут валы лихие бок о бок с бортом, кораблем, бегут, как псовая охота! То маршируют, как пехота, то пролетают журавлем. 2Какие уроки дает океан человеку! Что можно услышать, внимательно выслушав реку! Что роду людскому расскажут высокие горы, когда заведут разговоры? Гора горожанам невнятна. Огромные красные пятна в степи расцветающих маков их души оставят пустыми. Любой ураган одинаков. Любая пустыня — пустыня. Но море, которое ноги нам лижет и души нам движет, а волны морские не только покоят, качают — на наши вопросы они отвечают. Когда километры воды подо мною и рядом ревет штормовая погода, я чувствую то, что солдат, овладевший войною, бывалый солдат сорок третьего года!
Памяти товарища
Борис Слуцкий
Перед войной я написал подвал про книжицу поэта-ленинградца и доказал, что, если разобраться, певец довольно скучно напевал. Я сдал статью и позабыл об этом, за новую статью был взяться рад. Но через день бомбили Ленинград и автор книжки сделался поэтом. Все то, что он в балладах обещал, чему в стихах своих трескучих клялся, он «выполнил — боролся, и сражался, и смертью храбрых, как предвидел, пал. Как хорошо, что был редактор зол и мой подвал крестами переметил и что товарищ, павший, перед смертью его, скрипя зубами, не прочел.
Определю, едва взгляну
Борис Слуцкий
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.
Объявленье войны
Борис Слуцкий
Вручая войны объявленье, посол понимал: ракета в полете, накроют его и министра и город и мир уничтожат надежно и быстро, но формулы ноты твердил, как глухой пономарь.Министр, генералом уведомленный за полчаса: ракета в полете,— внимал с независимым видом, но знал: он — трава и уже заблестела коса, хотя и словечком своих размышлений не выдал.Но не был закончен размен громыхающих слов, и небо в окне засияло, зажглось, заблистало, и сразу не стало министров, а также послов и всех и всего, даже время идти перестало.Разрыв отношений повлек за собою разрыв молекул на атомы, атомов на электроны, и все обратилось в ничто, разложив и разрыв пространство и время, и бунты, и троны.
Обучение ночью
Борис Слуцкий
Учила линия передовая, идеология передовая, а также случай, и судьба, и рок. И жизнь и смерть давали мне урок.Рубеж для перехода выбираю. В поход антифашиста собираю. Надеюсь, в этот раз антифашист присяге верен и душою — чист.Надеюсь, что проверены вполне анкета, связи с партией, подпольем, что с ним вдвоем мы дела не подпортим… А впрочем, на войне как на войнеи у меня воображенья хватит представить, как меня он камнем хватит, булыгой громыхнет по голове и бросит остывать в ночной траве.На этот раз приятна чем-то мне его повадка, твердая, прямая, и то, как он идет, слегка хромая. А впрочем, на войне как на войне.Я выбираю лучшую дыру в дырявой полужесткой обороне и слово на прощание беру, что встретимся после войны в Берлине.Ползу назад, а он ползет вперед. Оглядываюсь. Он рукою машет. Прислушиваюсь. Вдруг он что-то скажет. Молчит. И что-то за душу берет.Мы оба сделаем все, что должны. до встречи в шесть часов после войны!
История над нами пролилась
Борис Слуцкий
История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть. Эпоха разражалась надо мной, как ливень над притихшею долиной, то справедливой длительной войной, а то несправедливостью недлинной. Хотел наш возраст или не хотел, наш век учел, учил, и мчал, и мучил громаду наших душ и тел, да, наших душ, не просто косных чучел. В какую ткань вплеталась наша нить, в каких громах звучала наша нота, теперь все это просто объяснить: судьба — ее порывы и длинноты. Клеймом судьбы помечены столбцы анкет, что мы поспешно заполняли. Судьба вцепилась, словно дуб, корнями в начала, середины и концы.
Госпиталь
Борис Слуцкий
Еще скребут по сердцу «мессера», еще вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает «ура», русское «ура-рарара-рарара!» — на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам — попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном нетопленом полу лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат. ) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: — Так вот оно, какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она — попробуй перевоевать по-своему!
Баллада о догматике
Борис Слуцкий
— Немецкий пролетарий не должон!- Майор Петров, немецким войском битый, ошеломлен, сбит с толку, поражен неправильным развитием событий. Гоним вдоль родины, как желтый лист, гоним вдоль осени, под пулеметным свистом майор кричал, что рурский металлист не враг, а друг уральским металлистам. Но рурский пролетарий сало жрал, а также яйки, млеко, масло, и что-то в нем, по-видимому, погасло, он знать не знал про классы и Урал. — По Ленину не так идти должно!- Но войско перед немцем отходило, раскручивалось страшное кино, по Ленину пока не выходило. По Ленину, по всем его томам, по тридцати томам его собрания. Хоть Ленин — ум и всем пример умам и разобрался в том, что было ранее. Когда же изменились времена и мы — наперли весело и споро, майор Петров решил: теперь война пойдет по Ленину и по майору. Все это было в марте, и снежок выдерживал свободно полоз санный. Майор Петров, словно Иван Сусанин, свершил диалектический прыжок. Он на санях сам-друг легко догнал колонну отступающих баварцев. Он думал объяснить им, дать сигнал, он думал их уговорить сдаваться. Язык противника не знал совсем майор Петров, хоть много раз пытался. Но слово «класс»- оно понятно всем, и слово «Маркс», и слово «пролетарий». Когда с него снимали сапоги, не спрашивая соцпроисхождения, когда без спешки и без снисхождения ему прикладом вышибли мозги, в сознании угаснувшем его, несчастного догматика Петрова, не отразилось ровно ничего. И если бы воскрес он — начал снова.