Я рос. Меня, как Ганимеда…
Я рос. Меня, как Ганимеда, Несли ненастья, сны несли. Как крылья, отрастали беды И отделяли от земли.
Я рос. И повечерий тканых Меня фата обволокла. Напутствуем вином в стаканах, Игрой печальною стекла,
Я рос, и вот уж жар предплечий Студит объятие орла. Дни далеко, когда предтечей, Любовь, ты надо мной плыла.
Но разве мы не в том же небе! На то и прелесть высоты, Что, как себя отпевший лебедь, С орлом плечо к плечу и ты.
Похожие по настроению
По родительским польтам пройдясь
Борис Рыжий
По родительским польтам пройдясь, нашкуляв на «Памир» и «Памир» «для отца» покупая в газетном киоске, я уже понимал, как затейлив и сказочен мир. И когда бы поэты могли нарождаться в Свердловске, я бы точно родился поэтом: завел бы тетрадь, стал бы книжки читать, а не грушу метелить в спортзале. Похоронные трубы не переставали играть — постоянно в квартале над кем-то рыдали, рыдали. Плыли дымы из труб, и летели кругом облака. Длинноногие школьницы в школу бежали по лужам. Описав бы все это, с «Памиром» в пальцaх на века в черной бронзе застыть над Свердловском, да на фиг я нужен. Ибо где те засранцы, чтоб походя салютовать — к горсовету спиною, глазами ко мне и рассвету? Остается не думать, как тот генерал, а «Памир» надорвать да исчезнуть к чертям, раскурив на ветру сигарету.
Без Р
Давид Давидович Бурлюк
От тебя пахнет цветочками Ты пленный май Лицо веснушками обнимай точками Небо у тебя учится Не мучиться Светом тучками Тянучками Тянется Манит всякого Ласково Ласковы Под ковы Подковы Его повалило.
Лебедь
Гавриил Романович Державин
Необычайным я пареньем От тленна мира отделюсь, С душой бессмертною и пеньем, Как лебедь, в воздух поднимусь. В двояком образе нетленный, Не задержусь в вратах мытарств; Над завистью превознесенный, Оставлю под собой блеск царств. Да, так! Хоть родом я не славен, Но, будучи любимец муз, Другим вельможам я не равен, И самой смертью предпочтусь. Не заключит меня гробница, Средь звезд не превращусь я в прах, Но, будто некая цевница, С небес раздамся в голосах. И се уж кожа, зрю, перната Вкруг стан обтягивает мой; Пух на груди, спина крылата, Лебяжьей лоснюсь белизной. Лечу, парю — и под собою Моря, леса, мир вижу весь; Как холм, он высится главою, Чтобы услышать богу песнь. С Курильских островов до Буга, От Белых до Каспийских вод Народы, света с полукруга, Составившие россов род. Со временем о мне узнают: Славяне, гунны, скифы, чудь, И все, что бранью днесь пылают, Покажут перстом — и рекут: «Вот тот летит, что, строя лиру, Языком сердца говорил И, проповедуя мир миру, Себя всех счастьем веселил». Прочь с пышным, славным погребеньем, Друзья мои! Хор муз, не пой! Супруга! облекись терпеньем! Над мнимым мертвецом не вой.
Мечта моей ты юности
Илья Сельвинский
Мечта моей ты юности, Легенда моей старости! Но как не пригорюниться В извечной думе-наростеО том, что юность временна, А старость долго тянется, И, кажется, совсем она При мне теперь останется…Но ты со мной, любимая, И, как судьба ни взбесится, Опять, опять из дыма я Прорежусь новым месяцем.И стану плыть в безлунности Сиянием для паруса! Мечта моей ты юности, Легенда моей старости…
Я как облако
Константин Бальмонт
Я как облако в миг равнодушного таянья, Я храню еще отблеск последних лучей, Но во мне уже нет ни надежд, ни раскаянья, Ни тревоги земной, только холод отчаянья, Тишь сознанья, что мне не сверкнуть горячей. Я громами смеялся во мгле отдаления, Я вкруг молнии пел перекличкой громов, Я земных научил красоте исступления, Свежей влагой поил и пески и растения, Я был чудом для душных немых теремов. Есть безгласность и тишь у преддверия Вечности, Есть слова, что живут, но без речи, не тут. Есть полет облаков, переливы их млечности, Есть минутный восторг, есть покой Бесконечности, И красивы цветы, что весною цветут. Далеко, далеко, над высокими кручами, Ходит ветер, туман собирая кругом. Мир упьется созвучьями, снова — могучими, Ходит ветер, и весело грезит он тучами. Я над ветром. Один. Я забыл обо всем.
К И.А. Крылову
Николай Гнедич
приглашавшему меня ехать с ним в чужие краяНадежды юности, о милые мечты, Я тщетно вас в груди младой лелеял! Вы не сбылись! как летние цветы Осенний ветер вас развеял! Свершен предел моих цветущих лет; Нет более очарований! Гляжу на тот же свет — Душа моя без чувств, и сердце без желаний! Куда ж, о друг, лететь, и где опять найти, Что годы с юностью у сердца похищают? Желанья пылкие, крылатые мечты, С весною дней умчась, назад не прилетают. Друг, ни за тридевять земель Вновь не найти весны сердечной. Ни ты, ни я — не Ариель, [1] Эфира легкий сын, весны любимец вечный. От неизбежного удела для живых Он на земле один уходит; Утраченных, летучих благ земных, Счастливец, он замену вновь находит. Удел прекраснейший судьба ему дала, Завидное существованье! Как златокрылая пчела, Кружится Ариель весны в благоуханьи; Он пьет амврозию цветов, Перловые Авроры слезы; Он в зной полуденных часов Прильнет и спит на лоне юной розы. Но лишь приближится ночей осенних тьма, Но лишь дохнет суровая зима, Он с первой ласточкой за летом улетает; Садится радостный на крылышко ея, Летит он в новые, счастливые края, Весну, цветы и жизнь всё новым заменяет. О, как его судьба завидна мне! Но нам ее в какой искать стране? В какой земле найти утраченную младость? Где жизнию мы снова расцветем? О друг, отцветших дней последнюю мы радость Погубим, может быть, в краю чужом. За счастием бежа под небо мы чужое, Бросаем дома то, чему замены нет: Святую дружбу, жизни лучший цвет И счастье душ прямое. [1] — Маленький воздушный гений.
Словно дни мои первоначальные
София Парнок
Словно дни мои первоначальные Воскресила ты, весна. Грезы грезятся мне беспечальные, Даль младенчески ясна. Кто-то выдумал, что были бедствия, Что я шла, и путь тернист. Разве вижу не таким, как в детстве, я Тополей двуцветный лист? Разве больше жгли и больше нежили Солнца раннего лучи? Голоса во мне поют не те же ли: «Обрети и расточи»? Богу вы, стихи мои, расскажете, Что, Единым Им дыша, Никуда от этой тихой пажити Не ушла моя душа.
Взошла заря. Дыханием приятным…
Василий Андреевич Жуковский
Взошла заря. Дыханием приятным Сманила сон с моих она очей; Из хижины за гостем благодатным Я восходил на верх горы моей; Жемчуг росы по травкам ароматным Уже блистал младым огнем лучей, И день взлетел, как гений светлокрылый! И жизнью все живому сердцу было. Я восходил; вдруг тихо закурился Туманный дым в долине над рекой: Густел, редел, тянулся, и клубился, И вдруг взлетел, крылатый, надо мной, И яркий день с ним в бледный сумрак слился, Задернулась окрестность пеленой, И, влажною пустыней окруженный, Я в облаках исчез, уединенный...
Та минута была золотая
Владимир Солоухин
Верно, было мне около году, Я тогда несмышленышем был, Под небесные синие своды Принесла меня мать из избы.И того опасаясь, возможно, Чтобы сразу споткнуться не мог, Посадила меня осторожно И сказала: «Поползай, сынок!»Та минута была золотая — Окружила мальца синева, А еще окружила густая, Разгустая трава-мурава.Первый путь до цветка от подола, Что сравнится по трудности с ним? Он пролег по земле, не по полу, Не под крышей — под небом самим.Все опасности белого света Начинались на этом лугу. Мне подсунула камень планета На втором от рожденья шагу.И упал, и заплакал, наверно, И барахтался в теплой пыли… Сколько, сколько с шагов этих первых Поисхожено мною земли!Мне достались в хозяйские руки Ночи звездные, в росах утра. Не трава, а косматые буки Окружали меня у костра.На тянь-шаньских глухих перевалах Я в снегу отпечатал следы. Заполярные реки, бывало, Мне давали студеной воды.Молодые ржаные колосья Обдавали пыльцою меня, И тревожила поздняя осень, Листопадом тихонько звеня.Пусть расскажут речные затоны, И луга, и леса, и сады: Я листа без причины не тронул И цветка не сорвал без нужды.Это в детстве, но все-таки было: И трава, и горячий песок, Мать на землю меня опустила И сказала: «Поползай, сынок!»Тот совет не пошел бы на пользу, Все равно бы узнал впереди — По планете не следует ползать, Лучше падай, но все же иди!Так иду от весны до весны я, Над лугами грохочет гроза, И смотрю я в озера земные Все равно что любимой в глаза.
Вести
Вячеслав Иванов
Ветерок дохнёт со взморья, Из загорья; Птица райская окликнет Вертоград мой вестью звонкой И душа, как стебель тонкий Под росинкой скатной, никнет… Никнет, с тихою хвалою, К аналою Той могилы, середь луга… Луг — что ладан. Из светлицы Милой матери-черницы Улыбается подруга. Сердце знает все приметы; Все приветы Угадает — днесь и вечно; Внемлет ласкам колыбельным И с биеньем запредельным Долу бьется в лад беспечно. Как с тобой мы неразлучны; Как созвучны Эти сны на чуткой лире С той свирелью за горами; Как меняемся дарами,— Не поверят в пленном мире! Не расскажешь песнью струнной: Облак лунный Как просвечен тайной нежной? Как незримое светило Алым сном озолотило Горной розы венчик снежный?
Другие стихи этого автора
Всего: 162Нобелевская премия
Борис Леонидович Пастернак
Я пропал, как зверь в загоне. Где-то люди, воля, свет, А за мною шум погони, Мне наружу ходу нет. Темный лес и берег пруда, Ели сваленной бревно. Путь отрезан отовсюду. Будь что будет, все равно. Что же сделал я за пакость, Я убийца и злодей? Я весь мир заставил плакать Над красой земли моей. Но и так, почти у гроба, Верю я, придет пора — Силу подлости и злобы Одолеет дух добра.
Июль
Борис Леонидович Пастернак
По дому бродит привиденье. Весь день шаги над головой. На чердаке мелькают тени. По дому бродит домовой. Везде болтается некстати, Мешается во все дела, В халате крадется к кровати, Срывает скатерть со стола. Ног у порога не обтерши, Вбегает в вихре сквозняка И с занавеской, как с танцоршей, Взвивается до потолка. Кто этот баловник-невежа И этот призрак и двойник? Да это наш жилец приезжий, Наш летний дачник-отпускник. На весь его недолгий роздых Мы целый дом ему сдаем. Июль с грозой, июльский воздух Снял комнаты у нас внаем. Июль, таскающий в одёже Пух одуванчиков, лопух, Июль, домой сквозь окна вхожий, Всё громко говорящий вслух. Степной нечесаный растрепа, Пропахший липой и травой, Ботвой и запахом укропа, Июльский воздух луговой.
Гамлет
Борис Леонидович Пастернак
Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку. На меня наставлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси. Если только можно, Aвва Oтче, Чашу эту мимо пронеси. Я люблю твой замысел упрямый И играть согласен эту роль. Но сейчас идет другая драма, И на этот раз меня уволь. Но продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути. Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить — не поле перейти.
Вакханалия
Борис Леонидович Пастернак
Город. Зимнее небо. Тьма. Пролеты ворот. У Бориса и Глеба Свет, и служба идет. Лбы молящихся, ризы И старух шушуны Свечек пламенем снизу Слабо озарены. А на улице вьюга Все смешала в одно, И пробиться друг к другу Никому не дано. В завываньи бурана Потонули: тюрьма, Экскаваторы, краны, Новостройки, дома, Клочья репертуара На афишном столбе И деревья бульвара В серебристой резьбе. И великой эпохи След на каждом шагу B толчее, в суматохе, В метках шин на снегу, B ломке взглядов, симптомах Вековых перемен, B наших добрых знакомых, В тучах мачт и антенн, На фасадах, в костюмах, В простоте без прикрас, B разговорах и думах, Умиляющих нас. И в значеньи двояком Жизни, бедной на взгляд, Но великой под знаком Понесенных утрат. «Зимы», «Зисы» и «Татры», Сдвинув полосы фар, Подъезжают к театру И слепят тротуар. Затерявшись в метели, Перекупщики мест Осаждают без цели Театральный подъезд. Все идут вереницей, Как сквозь строй алебард, Торопясь протесниться На «Марию Стюарт». Молодежь по записке Добывает билет И великой артистке Шлет горячий привет. За дверьми еще драка, А уж средь темноты Вырастают из мрака Декораций холсты. Словно выбежав с танцев И покинув их круг, Королева шотландцев Появляется вдруг. Все в ней жизнь, все свобода, И в груди колотье, И тюремные своды Не сломили ее. Стрекозою такою Родила ее мать Ранить сердце мужское, Женской лаской пленять. И за это быть, может, Как огонь горяча, Дочка голову сложит Под рукой палача. В юбке пепельно-сизой Села с краю за стол. Рампа яркая снизу Льет ей свет на подол. Нипочем вертихвостке Похождений угар, И стихи, и подмостки, И Париж, и Ронсар. К смерти приговоренной, Что ей пища и кров, Рвы, форты, бастионы, Пламя рефлекторов? Но конец героини До скончанья времен Будет славой отныне И молвой окружен. То же бешенство риска, Та же радость и боль Слили роль и артистку, И артистку и роль. Словно буйство премьерши Через столько веков Помогает умершей Убежать из оков. Сколько надо отваги, Чтоб играть на века, Как играют овраги, Как играет река, Как играют алмазы, Как играет вино, Как играть без отказа Иногда суждено, Как игралось подростку На народе простом В белом платье в полоску И с косою жгутом. И опять мы в метели, А она все метет, И в церковном приделе Свет, и служба идет. Где-то зимнее небо, Проходные дворы, И окно ширпотреба Под горой мишуры. Где-то пир. Где-то пьянка. Именинный кутеж. Мехом вверх, наизнанку Свален ворох одеж. Двери с лестницы в сени, Смех и мнений обмен. Три корзины сирени. Ледяной цикламен. По соседству в столовой Зелень, горы икры, В сервировке лиловой Семга, сельди, сыры, И хрустенье салфеток, И приправ острота, И вино всех расцветок, И всех водок сорта. И под говор стоустый Люстра топит в лучах Плечи, спины и бюсты, И сережки в ушах. И смертельней картечи Эти линии рта, Этих рук бессердечье, Этих губ доброта. И на эти-то дива Глядя, как маниак, Кто-то пьет молчаливо До рассвета коньяк. Уж над ним межеумки Проливают слезу. На шестнадцатой рюмке Ни в одном он глазу. За собою упрочив Право зваться немым, Он средь женщин находчив, Средь мужчин нелюдим. В третий раз разведенец И дожив до седин, Жизнь своих современниц Оправдал он один. Дар подруг и товарок Он пустил в оборот И вернул им в подарок Целый мир в свой черед. Но для первой же юбки Он порвет повода, И какие поступки Совершит он тогда! Средь гостей танцовщица Помирает с тоски. Он с ней рядом садится, Это ведь двойники. Эта тоже открыто Может лечь на ура Королевой без свиты Под удар топора. И свою королеву Он на лестничный ход От печей перегрева Освежиться ведет. Хорошо хризантеме Стыть на стуже в цвету. Но назад уже время B духоту, в тесноту. С табаком в чайных чашках Весь в окурках буфет. Стол в конфетных бумажках. Наступает рассвет. И своей балерине, Перетянутой так, Точно стан на пружине, Он шнурует башмак. Между ними особый Распорядок с утра, И теперь они оба Точно брат и сестра. Перед нею в гостиной Не встает он с колен. На дела их картины Смотрят строго со стен. Впрочем, что им, бесстыжим, Жалость, совесть и страх Пред живым чернокнижьем B их горячих руках? Море им по колено, И в безумьи своем Им дороже вселенной Миг короткий вдвоем. Цветы ночные утром спят, Не прошибает их поливка, Хоть выкати на них ушат. В ушах у них два-три обрывка Того, что тридцать раз подряд Пел телефонный аппарат. Так спят цветы садовых гряд В плену своих ночных фантазий. Они не помнят безобразья, Творившегося час назад. Состав земли не знает грязи. Все очищает аромат, Который льет без всякой связи Десяток роз в стеклянной вазе. Прошло ночное торжество. Забыты шутки и проделки. На кухне вымыты тарелки. Никто не помнит ничего.
Рождественская звезда
Борис Леонидович Пастернак
Стояла зима. Дул ветер из степи. И холодно было младенцу в вертепе На склоне холма. Его согревало дыханье вола. Домашние звери Стояли в пещере, Над яслями теплая дымка плыла. Доху отряхнув от постельной трухи И зернышек проса, Смотрели с утеса Спросонья в полночную даль пастухи. Вдали было поле в снегу и погост, Ограды, надгробья, Оглобля в сугробе, И небо над кладбищем, полное звезд. А рядом, неведомая перед тем, Застенчивей плошки В оконце сторожки Мерцала звезда по пути в Вифлеем. Она пламенела, как стог, в стороне От неба и Бога, Как отблеск поджога, Как хутор в огне и пожар на гумне. Она возвышалась горящей скирдой Соломы и сена Средь целой вселенной, Встревоженной этою новой звездой. Растущее зарево рдело над ней И значило что-то, И три звездочета Спешили на зов небывалых огней. За ними везли на верблюдах дары. И ослики в сбруе, один малорослей Другого, шажками спускались с горы. И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали все пришедшее после. Все мысли веков, все мечты, все миры, Все будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все елки на свете, все сны детворы. Весь трепет затепленных свечек, все цепи, Все великолепье цветной мишуры… …Все злей и свирепей дул ветер из степи… …Все яблоки, все золотые шары. Часть пруда скрывали верхушки ольхи, Но часть было видно отлично отсюда Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи. Как шли вдоль запруды ослы и верблюды, Могли хорошо разглядеть пастухи. — Пойдемте со всеми, поклонимся чуду,- Сказали они, запахнув кожухи. От шарканья по снегу сделалось жарко. По яркой поляне листами слюды Вели за хибарку босые следы. На эти следы, как на пламя огарка, Ворчали овчарки при свете звезды. Морозная ночь походила на сказку, И кто-то с навьюженной снежной гряды Все время незримо входил в их ряды. Собаки брели, озираясь с опаской, И жались к подпаску, и ждали беды. По той же дороге, чрез эту же местность Шло несколько ангелов в гуще толпы. Незримыми делала их бестелесность, Но шаг оставлял отпечаток стопы. У камня толпилась орава народу. Светало. Означились кедров стволы. — А кто вы такие? — спросила Мария. — Мы племя пастушье и неба послы, Пришли вознести вам обоим хвалы. — Всем вместе нельзя. Подождите у входа. Средь серой, как пепел, предутренней мглы Топтались погонщики и овцеводы, Ругались со всадниками пешеходы, У выдолбленной водопойной колоды Ревели верблюды, лягались ослы. Светало. Рассвет, как пылинки золы, Последние звезды сметал с небосвода. И только волхвов из несметного сброда Впустила Мария в отверстье скалы. Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба, Как месяца луч в углубленье дупла. Ему заменяли овчинную шубу Ослиные губы и ноздри вола. Стояли в тени, словно в сумраке хлева, Шептались, едва подбирая слова. Вдруг кто-то в потемках, немного налево От яслей рукой отодвинул волхва, И тот оглянулся: с порога на деву, Как гостья, смотрела звезда Рождества.
Смелость
Борис Леонидович Пастернак
Безыменные герои Осажденных городов, Я вас в сердце сердца скрою, Ваша доблесть выше слов. В круглосуточном обстреле, Слыша смерти перекат, Вы векам в глаза смотрели С пригородных баррикад. Вы ложились на дороге И у взрытой колеи Спрашивали о подмоге И не слышно ль, где свои. А потом, жуя краюху, По истерзанным полям Шли вы, не теряя духа, К обгорелым флигелям. Вы брались рукой умелой — Не для лести и хвалы, А с холодным знаньем дела — За ружейные стволы. И не только жажда мщенья, Но спокойный глаз стрелка, Как картонные мишени, Пробивал врагу бока. Между тем слепое что-то, Опьяняя и кружа, Увлекало вас к пролету Из глухого блиндажа. Там в неистовстве наитья Пела буря с двух сторон. Ветер вам свистел в прикрытье: Ты от пуль заворожен. И тогда, чужие миру, Не причислены к живым, Вы являлись к командиру С предложеньем боевым. Вам казалось — все пустое! Лучше, выиграв, уйти, Чем бесславно сгнить в застое Или скиснуть взаперти. Так рождался победитель: Вас над пропастью голов Подвиг уносил в обитель Громовержцев и орлов.
Преследование
Борис Леонидович Пастернак
Мы настигали неприятеля. Он отходил. И в те же числа, Что мы бегущих колошматили, Шли ливни и земля раскисла. Когда нежданно в коноплянике Показывались мы ватагой, Их танки скатывались в панике На дно размокшего оврага. Bезде встречали нас известия, Как, все растаптывая в мире, Командовали эти бестии, Насилуя и дебоширя. От боли каждый, как ужаленный, За ними устремлялся в гневе Через горящие развалины И падающие деревья. Деревья падали, и в хворосте Лесное пламя бесновалось. От этой сумасшедшей скорости Все в памяти перемешалось. Своих грехов им прятать не во что. И мы всегда припоминали Подобранную в поле девочку, Которой тешились канальи. За след руки на мертвом личике С кольцом на пальце безымянном Должны нам заплатить обидчики Сторицею и чистоганом. В неистовстве как бы молитвенном От трупа бедного ребенка Летели мы по рвам и рытвинам За душегубами вдогонку. Тянулись тучи с промежутками, И сами, грозные, как туча, Мы с чертовней и прибаутками Давили гнезда их гадючьи.
Победитель
Борис Леонидович Пастернак
Вы помните еще ту сухость в горле, Когда, бряцая голой силой зла, Навстречу нам горланили и перли И осень шагом испытаний шла? Но правота была такой оградой, Которой уступал любой доспех. Все воплотила участь Ленинграда. Стеной стоял он на глазах у всех. И вот пришло заветное мгновенье: Он разорвал осадное кольцо. И целый мир, столпившись в отдаленьи, B восторге смотрит на его лицо. Как он велик! Какой бессмертный жребий! Как входит в цепь легенд его звено! Все, что возможно на земле и небе, Им вынесено и совершено.
Застава
Борис Леонидович Пастернак
Садясь, как куры на насест, Зарей заглядывают тени Под вечереющий подъезд, На кухню, в коридор и сени. Приезжий видит у крыльца Велосипед и две винтовки И поправляет деревца В пучке воздушной маскировки. Он знает: этот мирный вид — В обман вводящий пережиток. Его попутчиц ослепит Огонь восьми ночных зениток. Деревья окружат блиндаж. Войдут две женщины, робея, И спросят, наш или не наш, Ловя ворчанье из траншеи. Украдкой, ежась, как в мороз, Вернутся горожанки к дому И позабудут бомбовоз При зареве с аэродрома. Они увидят, как патруль, Меж тем как пламя кровель светит, Крестом трассирующих пуль Ночную нечисть в небе метит. И вдруг взорвется небосвод, И, догорая над поселком, Чадящей плашкой упадет Налетчик, сшибленный осколком.
Не плачь, не морщь опухших губ
Борис Леонидович Пастернак
Не плачь, не морщь опухших губ. Не собирай их в складки. Разбередишь присохший струп Весенней лихорадки. Сними ладонь с моей груди, Мы провода под током. Друг к другу вновь, того гляди, Нас бросит ненароком. Пройдут года, ты вступишь в брак, Забудешь неустройства. Быть женщиной — великий шаг, Сводить с ума — геройство. А я пред чудом женских рук, Спины, и плеч, и шеи И так с привязанностью слуг Весь век благоговею. Но как ни сковывает ночь Меня кольцом тоскливым, Сильней на свете тяга прочь И манит страсть к разрывам.
Снежок
Борис Леонидович Пастернак
Ты в меня запустила снежком. Я давно человек уже зрелый. Как при возрасте этом моем Шутишь ты так развязно и смело. Снег забился мне за воротник, И вода затекает за шею. Снег мне, кажется, в душу проник, И от холода я молодею. Что мы смотрим на снежную гладь? Мы ее, чего доброго, сглазим. Не могу своих мыслей собрать. Ты снежком сбила их наземь. Седины моей белой кудель Ты засыпала белой порошей. Ты попала без промаха в цель И в восторге забила в ладоши. Ты хороший стрелок. Ты метка. Но какой мне лечиться микстурой, Если ты меня вместо снежка Поразила стрелою амура? Что мне возраст и вид пожилой? Он мне только страданье усилит. Я дрожащей любовной стрелой Ранен в бедное сердце навылет. Ты добилась опять своего, Лишний раз доказав свою силу, В миг, когда ни с того ни с сего Снежным комом в меня угодила.
Уральские стихи (Рудник)
Борис Леонидович Пастернак
Косую тень зари роднит С косою тенью спин Продольный Великокняжеский Рудник И лес теней у входа в штольню. Закат особенно свиреп, Когда, с задов облив китайцев, Он обдает тенями склеп, Куда они упасть боятся. Когда, цепляясь за края Камнями выложенной арки, Они волнуются, снуя, Как знаки заклинанья, жарки. На волосок от смерти всяк Идущий дальше. Эти группы Последний отделяет шаг От царства угля — царства трупа. Прощаясь, смотрит рудокоп На солнце, как огнепоклонник. В ближайший миг на этот скоп Пахнет руда, дохнет покойник. И ночь обступит. Этот лед Ее тоски неописуем! Так страшен, может быть, отлет Души с последним поцелуем. Как на разведке, чуден звук Любой. Ночами звуки редки. И дико вскрикивает крюк На промелькнувшей вагонетке. Огарки, — а светлей костров. Вблизи, — а чудится, верст за пять. Росою черных катастроф На волоса со сводов капит. Слепая, вещая рука Впотьмах выщупывает стенку, Здорово дышит ли штрека, И нет ли хриплого оттенка. Ведь так легко пропасть, застряв, Когда, лизнув пистон патрона, Прольется, грянувши, затрав По недрам гулко, похоронно. А знаете ль, каков на цвет, Как выйдешь, день с порога копи? Слепит, землистый, — слова нет, — Расплавленные капли, хлопья. В глазах бурлят луга, как медь В отеках белого каленья. И шутка ль! — Надобно уметь Не разрыдаться в исступленьи. Как будто ты воскрес, как те — Из допотопных зверских капищ, И руки поднял, и с ногтей Текучим сердцем наземь капишь.