Урал впервые
Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти, На ночь натыкаясь руками, Урала Твердыня орала и, падая замертво, В мученьях ослепшая, утро рожала.Гремя опрокидывались нечаянно задетые Громады и бронзы массивов каких-то. Пыхтел пассажирский. И, где-то от этого Шарахаясь, падали призраки пихты.Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе: Он им был подсыпан — заводам и горам — Лесным печником, злоязычным Горынычем, Как опий попутчику опытным вором.Очнулись в огне. С горизонта пунцового На лыжах спускались к лесам азиатцы, Лизали подошвы и соснам подсовывали Короны и звали на царство венчаться.И сосны, повстав и храня иерархию Мохнатых монархов, вступали На устланный наста оранжевым бархатом Покров из камки и сусали.
Похожие по настроению
И вот ущелье мрачных скал…
Александр Сергеевич Пушкин
И вот ущелье мрачных скал Пред нами шире становится, Но тише Терек злой стремится, Луч солнца ярче засиял.1829 г.
Стелил я снежную постель…
Арсений Александрович Тарковский
Стелил я снежную постель, Луга и рощи обезглавил, К твоим ногам прильнуть заставил Сладчайший лавр, горчайший хмель. Но марта не сменил апрель На страже росписей и правил. Я памятник тебе поставил На самой слезной из земель. Под небом северным стою Пред белой, бедной, непокорной Твоею высотою горной И сам себю не узнаю, Один, один в рубахе черной В твоем грядущем, как в раю.
По родительским польтам пройдясь
Борис Рыжий
По родительским польтам пройдясь, нашкуляв на «Памир» и «Памир» «для отца» покупая в газетном киоске, я уже понимал, как затейлив и сказочен мир. И когда бы поэты могли нарождаться в Свердловске, я бы точно родился поэтом: завел бы тетрадь, стал бы книжки читать, а не грушу метелить в спортзале. Похоронные трубы не переставали играть — постоянно в квартале над кем-то рыдали, рыдали. Плыли дымы из труб, и летели кругом облака. Длинноногие школьницы в школу бежали по лужам. Описав бы все это, с «Памиром» в пальцaх на века в черной бронзе застыть над Свердловском, да на фиг я нужен. Ибо где те засранцы, чтоб походя салютовать — к горсовету спиною, глазами ко мне и рассвету? Остается не думать, как тот генерал, а «Памир» надорвать да исчезнуть к чертям, раскурив на ветру сигарету.
Альпы
Федор Иванович Тютчев
Сквозь лазурный сумрак ночи Альпы снежные глядят; Помертвелые их очи Льдистым ужасом разят. Властью некой обаянны, До восшествия Зари Дремлют, грозны и туманны, Словно падшие цари!.. Но Восток лишь заалеет, Чарам гибельным конец – Первый в небе просветлеет Брата старшего венец. И с главы большого брата На меньших бежит струя, И блестит в венцах из злата Вся воскресшая семья!..
На Урале
Игорь Северянин
Чернозем сменился степью, Необъятною для взора; Вдалеке синеют цепью Разновидной формы горы. Все покрыты травкой свежей Скаты древнего Урала; Взглянешь вправо, влево — те же Содержатели металла. Много речек и потоков Вдоль по скатам вниз стремятся, Средь деревьев и порогов Воды их в горах теснятся. Там покрытые хвоею Появились пихты, ели, И одеждою седою Кедры-старцы засерели. Горы круче, горы выше; А в горах теснятся робко, Льются речки; вправо ближе Александровская сопка. Неуклюжей пирамидой, С виду пасмурной и темной, Лесом изредка покрытой, Сопка кажется огромной. Вот и воды Сыростана Миновали мы два раза, Там бледнеет гладь Атляна, А за ней простор Миаса. Вот Ильменские отроги, Пресноводные озера, Те же реки, те ж пороги, Те ж долины, те же горы.
Каменная баба
Иван Алексеевич Бунин
От зноя травы сухи и мертвы. Степь — без границ, но даль синеет слабо. Вот остов лошадиной головы. Вот снова — Каменная Баба. Как сонны эти плоские черты! Как первобытно-грубо это тело! Но я стою, боюсь тебя… А ты Мне улыбаешься несмело. О дикое исчадье древней тьмы! Не ты ль когда-то было громовержцем? — Не Бог, не Бог нас создал. Это мы Богов творили рабским сердцем.
Пустыня
Максимилиан Александрович Волошин
Монмартр… Внизу ревёт Париж — Коричневато-серый, синий… Уступы каменистых крыш Слились в равнины тёмных линий. То купол зданья, то собор Встаёт из синего тумана. И в ветре чуется простор Волны солёной океана… Но мне мерещится порой, Как дальних дней воспоминанье, Пустыни вечной и немой Ненарушимое молчанье. Раскалена, обнажена, Под небом, выцветшим от зноя, Весь день без мысли и без сна В полубреду лежит она, И нет движенья, нет покоя… Застывший зной. Устал верблюд. Пески. Извивы жёлтых линий. Миражи бледные встают — Галлюцинации Пустыни. И в них мерещатся зубцы Старинных башен. Из тумана Горят цветные изразцы Дворцов и храмов Тамерлана. И тени мёртвых городов Уныло бродят по равнине Неостывающих песков, Как вечный бред больной Пустыни. Царевна в сказке, — словом властным Степь околдованная спит, Храня проклятой жабы вид Под взглядом солнца, злым и страстным. Но только мёртвый зной спадет И брызнет кровь лучей с заката — Пустыня вспыхнет, оживёт, Струями пламени объята. Вся степь горит — и здесь, и там, Полна огня, полна движений, И фиолетовые тени Текут по огненным полям. Да одиноко городища Чернеют жутко средь степей: Забытых дел, умолкших дней Ненарушимые кладбища. И тлеет медленно закат, Усталый конь бодрее скачет, Копыта мерно говорят, Степной джюсан звенит и плачет. Пустыня спит, и мысль растёт… И тихо всё во всей Пустыне: Широкий звёздный небосвод Да аромат степной полыни…
Урал
Николай Алексеевич Заболоцкий
Зима. Огромная, просторная зима. Деревьев громкий треск звучит, как канонада. Глубокий мрак ночей выводит терема Сверкающих снегов над выступами сада. В одежде кристаллической своей Стоят деревья. Темные вороны, Сшибая снег с опущенных ветвей, Шарахаются, немощны и сонны. В оттенках грифеля клубится ворох туч, И звезды, пробиваясь посредине, Свой синеватый движущийся луч Едва влачат по ледяной пустыне. Но лишь заря прорежет небосклон И встанет солнце, как, подобно чуду, Свет тысячи огней возникнет отовсюду, Частицами снегов в пространство отражен. И девственный пожар январского огня Вдруг упадет на школьный палисадник, И хоры петухов сведут с ума курятник, И зимний день всплывет, ликуя и звеня. В такое утро русский человек, Какое б с ним ни приключилось горе, Не может тосковать. Когда на косогоре Вдруг заскрипел под валенками снег И большеглазых розовых детей Опять мелькнули радостные лица, — Лариса поняла: довольно ей томиться, Довольно мучиться. Пора очнуться ей! В тот день она рассказывала детям О нашей родине. И в глубину времен, К прошедшим навсегда тысячелетьям Был взор ее духовный устремлен. И дети видели, как в глубине веков, Образовавшись в огненном металле, Платформы двух земных материков Средь раскаленных лав затвердевали. В огне и буре плавала Сибирь, Европа двигала свое большое тело, И солнце, как огромный нетопырь, Сквозь желтый пар таинственно глядело. И вдруг, подобно льдинам в ледоход, Материки столкнулись. В небосвод Метнулся камень, образуя скалы; Расплавы звонких руд вонзились в интервалы И трещины пород; подземные пары, Как змеи, извиваясь меж камнями, Пустоты скал наполнили огнями Чудесных самоцветов. Все дары Блистательной таблицы элементов Здесь улеглись для наших инструментов И затвердели. Так возник Урал. Урал, седой Урал! Когда в былые годы Шумел строительства первоначальный вал, Кто, покоритель скал и властелин природы, Короной черных домн тебя короновал? Когда магнитогорские мартены Впервые выбросили свой стальной поток, Кто отворил твои безжизненные стены, Кто за собой сердца людей увлек В кипучий мир бессмертных пятилеток? Когда бы из могил восстал наш бедный предок И посмотрел вокруг, чтоб целая страна Вдруг сделалась ему со всех сторон видна, — Как изумился б он! Из черных недр Урала, Где царствуют топаз и турмалин, Пред ним бы жизнь невиданная встала, Наполненная пением машин. Он увидал бы мощные громады Магнитных скал, сползающих с высот, Он увидал бы полный сил народ, Трудящийся в громах подземной канонады, И землю он свою познал бы в первый раз… Не отрывая от Ларисы глаз, Весь класс молчал, как бы завороженный. Лариса чувствовала: огонек, зажженный Ее словами, будет вечно жить В сердцах детей. И совершилось чудо: Воспоминаний горестная груда Вдруг перестала сердце ей томить. Что сердце? Сердце — воск. Когда ему блеснет Огонь сочувственный, огонь родного края, Растопится оно и, медленно сгорая, Навстречу жизни радостно плывет.
Воспоминание об Урале
Римма Дышаленкова
Как спичечное пламя в ладони горнового, трепещет над горами правдивый сказ Бажова. Здесь козы в крыши били серебряным копытцем, здесь ящерки дразнили мальчишек малахитцем. В болотистых колодцах и родинках Урала немеряная сила природы обитала. В горе Великий Полоз недавно жил да был, по самоцветный пояс из недр выходил. И здесь в краю тревожном от зверя и берлог то цвел цветок таежный, то Каменный цветок.,. Но если сказ погаснет, то грустно будет жить, ведь некому нам сказки живые говорить.
Наверх
Варлам Тихонович Шаламов
В пути на горную вершину, В пути почти на небеса Вертятся вслед автомашине И в облака плывут леса.И через горные пороги, Вводя нас молча в дом земной, Ландшафты грозные дорога Передвигает предо мной.Хребты сгибающая тяжесть На горы брошенных небес, Где тучи пепельные вяжут И опоясывают лес.Скелеты чудищ допотопных, Шестисотлетних тополей, Стоят толпой скалоподобной, Костей обветренных белей.Во мгле белеющие складки Гофрированной коры Годятся нам для плащ-палатки На случай грозовой поры.Все вдруг закроется пожаром, Огня дрожащего стеной, Или густым болотным паром, Или тумана пеленой.И наконец, на повороте Такая хлынет синева, Обнимет нас такое что-то, Чему не найдены слова.Что называем снизу небом, Кому в лицо сейчас глядим, Глядим восторженно и слепо, И скалы стелются под ним.А горный кряж, что под ногами, Могильной кажется плитой. Он — вправду склеп. В нем каждый камень Унижен неба высотой.
Другие стихи этого автора
Всего: 162Нобелевская премия
Борис Леонидович Пастернак
Я пропал, как зверь в загоне. Где-то люди, воля, свет, А за мною шум погони, Мне наружу ходу нет. Темный лес и берег пруда, Ели сваленной бревно. Путь отрезан отовсюду. Будь что будет, все равно. Что же сделал я за пакость, Я убийца и злодей? Я весь мир заставил плакать Над красой земли моей. Но и так, почти у гроба, Верю я, придет пора — Силу подлости и злобы Одолеет дух добра.
Июль
Борис Леонидович Пастернак
По дому бродит привиденье. Весь день шаги над головой. На чердаке мелькают тени. По дому бродит домовой. Везде болтается некстати, Мешается во все дела, В халате крадется к кровати, Срывает скатерть со стола. Ног у порога не обтерши, Вбегает в вихре сквозняка И с занавеской, как с танцоршей, Взвивается до потолка. Кто этот баловник-невежа И этот призрак и двойник? Да это наш жилец приезжий, Наш летний дачник-отпускник. На весь его недолгий роздых Мы целый дом ему сдаем. Июль с грозой, июльский воздух Снял комнаты у нас внаем. Июль, таскающий в одёже Пух одуванчиков, лопух, Июль, домой сквозь окна вхожий, Всё громко говорящий вслух. Степной нечесаный растрепа, Пропахший липой и травой, Ботвой и запахом укропа, Июльский воздух луговой.
Гамлет
Борис Леонидович Пастернак
Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку. На меня наставлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси. Если только можно, Aвва Oтче, Чашу эту мимо пронеси. Я люблю твой замысел упрямый И играть согласен эту роль. Но сейчас идет другая драма, И на этот раз меня уволь. Но продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути. Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить — не поле перейти.
Вакханалия
Борис Леонидович Пастернак
Город. Зимнее небо. Тьма. Пролеты ворот. У Бориса и Глеба Свет, и служба идет. Лбы молящихся, ризы И старух шушуны Свечек пламенем снизу Слабо озарены. А на улице вьюга Все смешала в одно, И пробиться друг к другу Никому не дано. В завываньи бурана Потонули: тюрьма, Экскаваторы, краны, Новостройки, дома, Клочья репертуара На афишном столбе И деревья бульвара В серебристой резьбе. И великой эпохи След на каждом шагу B толчее, в суматохе, В метках шин на снегу, B ломке взглядов, симптомах Вековых перемен, B наших добрых знакомых, В тучах мачт и антенн, На фасадах, в костюмах, В простоте без прикрас, B разговорах и думах, Умиляющих нас. И в значеньи двояком Жизни, бедной на взгляд, Но великой под знаком Понесенных утрат. «Зимы», «Зисы» и «Татры», Сдвинув полосы фар, Подъезжают к театру И слепят тротуар. Затерявшись в метели, Перекупщики мест Осаждают без цели Театральный подъезд. Все идут вереницей, Как сквозь строй алебард, Торопясь протесниться На «Марию Стюарт». Молодежь по записке Добывает билет И великой артистке Шлет горячий привет. За дверьми еще драка, А уж средь темноты Вырастают из мрака Декораций холсты. Словно выбежав с танцев И покинув их круг, Королева шотландцев Появляется вдруг. Все в ней жизнь, все свобода, И в груди колотье, И тюремные своды Не сломили ее. Стрекозою такою Родила ее мать Ранить сердце мужское, Женской лаской пленять. И за это быть, может, Как огонь горяча, Дочка голову сложит Под рукой палача. В юбке пепельно-сизой Села с краю за стол. Рампа яркая снизу Льет ей свет на подол. Нипочем вертихвостке Похождений угар, И стихи, и подмостки, И Париж, и Ронсар. К смерти приговоренной, Что ей пища и кров, Рвы, форты, бастионы, Пламя рефлекторов? Но конец героини До скончанья времен Будет славой отныне И молвой окружен. То же бешенство риска, Та же радость и боль Слили роль и артистку, И артистку и роль. Словно буйство премьерши Через столько веков Помогает умершей Убежать из оков. Сколько надо отваги, Чтоб играть на века, Как играют овраги, Как играет река, Как играют алмазы, Как играет вино, Как играть без отказа Иногда суждено, Как игралось подростку На народе простом В белом платье в полоску И с косою жгутом. И опять мы в метели, А она все метет, И в церковном приделе Свет, и служба идет. Где-то зимнее небо, Проходные дворы, И окно ширпотреба Под горой мишуры. Где-то пир. Где-то пьянка. Именинный кутеж. Мехом вверх, наизнанку Свален ворох одеж. Двери с лестницы в сени, Смех и мнений обмен. Три корзины сирени. Ледяной цикламен. По соседству в столовой Зелень, горы икры, В сервировке лиловой Семга, сельди, сыры, И хрустенье салфеток, И приправ острота, И вино всех расцветок, И всех водок сорта. И под говор стоустый Люстра топит в лучах Плечи, спины и бюсты, И сережки в ушах. И смертельней картечи Эти линии рта, Этих рук бессердечье, Этих губ доброта. И на эти-то дива Глядя, как маниак, Кто-то пьет молчаливо До рассвета коньяк. Уж над ним межеумки Проливают слезу. На шестнадцатой рюмке Ни в одном он глазу. За собою упрочив Право зваться немым, Он средь женщин находчив, Средь мужчин нелюдим. В третий раз разведенец И дожив до седин, Жизнь своих современниц Оправдал он один. Дар подруг и товарок Он пустил в оборот И вернул им в подарок Целый мир в свой черед. Но для первой же юбки Он порвет повода, И какие поступки Совершит он тогда! Средь гостей танцовщица Помирает с тоски. Он с ней рядом садится, Это ведь двойники. Эта тоже открыто Может лечь на ура Королевой без свиты Под удар топора. И свою королеву Он на лестничный ход От печей перегрева Освежиться ведет. Хорошо хризантеме Стыть на стуже в цвету. Но назад уже время B духоту, в тесноту. С табаком в чайных чашках Весь в окурках буфет. Стол в конфетных бумажках. Наступает рассвет. И своей балерине, Перетянутой так, Точно стан на пружине, Он шнурует башмак. Между ними особый Распорядок с утра, И теперь они оба Точно брат и сестра. Перед нею в гостиной Не встает он с колен. На дела их картины Смотрят строго со стен. Впрочем, что им, бесстыжим, Жалость, совесть и страх Пред живым чернокнижьем B их горячих руках? Море им по колено, И в безумьи своем Им дороже вселенной Миг короткий вдвоем. Цветы ночные утром спят, Не прошибает их поливка, Хоть выкати на них ушат. В ушах у них два-три обрывка Того, что тридцать раз подряд Пел телефонный аппарат. Так спят цветы садовых гряд В плену своих ночных фантазий. Они не помнят безобразья, Творившегося час назад. Состав земли не знает грязи. Все очищает аромат, Который льет без всякой связи Десяток роз в стеклянной вазе. Прошло ночное торжество. Забыты шутки и проделки. На кухне вымыты тарелки. Никто не помнит ничего.
Рождественская звезда
Борис Леонидович Пастернак
Стояла зима. Дул ветер из степи. И холодно было младенцу в вертепе На склоне холма. Его согревало дыханье вола. Домашние звери Стояли в пещере, Над яслями теплая дымка плыла. Доху отряхнув от постельной трухи И зернышек проса, Смотрели с утеса Спросонья в полночную даль пастухи. Вдали было поле в снегу и погост, Ограды, надгробья, Оглобля в сугробе, И небо над кладбищем, полное звезд. А рядом, неведомая перед тем, Застенчивей плошки В оконце сторожки Мерцала звезда по пути в Вифлеем. Она пламенела, как стог, в стороне От неба и Бога, Как отблеск поджога, Как хутор в огне и пожар на гумне. Она возвышалась горящей скирдой Соломы и сена Средь целой вселенной, Встревоженной этою новой звездой. Растущее зарево рдело над ней И значило что-то, И три звездочета Спешили на зов небывалых огней. За ними везли на верблюдах дары. И ослики в сбруе, один малорослей Другого, шажками спускались с горы. И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали все пришедшее после. Все мысли веков, все мечты, все миры, Все будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все елки на свете, все сны детворы. Весь трепет затепленных свечек, все цепи, Все великолепье цветной мишуры… …Все злей и свирепей дул ветер из степи… …Все яблоки, все золотые шары. Часть пруда скрывали верхушки ольхи, Но часть было видно отлично отсюда Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи. Как шли вдоль запруды ослы и верблюды, Могли хорошо разглядеть пастухи. — Пойдемте со всеми, поклонимся чуду,- Сказали они, запахнув кожухи. От шарканья по снегу сделалось жарко. По яркой поляне листами слюды Вели за хибарку босые следы. На эти следы, как на пламя огарка, Ворчали овчарки при свете звезды. Морозная ночь походила на сказку, И кто-то с навьюженной снежной гряды Все время незримо входил в их ряды. Собаки брели, озираясь с опаской, И жались к подпаску, и ждали беды. По той же дороге, чрез эту же местность Шло несколько ангелов в гуще толпы. Незримыми делала их бестелесность, Но шаг оставлял отпечаток стопы. У камня толпилась орава народу. Светало. Означились кедров стволы. — А кто вы такие? — спросила Мария. — Мы племя пастушье и неба послы, Пришли вознести вам обоим хвалы. — Всем вместе нельзя. Подождите у входа. Средь серой, как пепел, предутренней мглы Топтались погонщики и овцеводы, Ругались со всадниками пешеходы, У выдолбленной водопойной колоды Ревели верблюды, лягались ослы. Светало. Рассвет, как пылинки золы, Последние звезды сметал с небосвода. И только волхвов из несметного сброда Впустила Мария в отверстье скалы. Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба, Как месяца луч в углубленье дупла. Ему заменяли овчинную шубу Ослиные губы и ноздри вола. Стояли в тени, словно в сумраке хлева, Шептались, едва подбирая слова. Вдруг кто-то в потемках, немного налево От яслей рукой отодвинул волхва, И тот оглянулся: с порога на деву, Как гостья, смотрела звезда Рождества.
Смелость
Борис Леонидович Пастернак
Безыменные герои Осажденных городов, Я вас в сердце сердца скрою, Ваша доблесть выше слов. В круглосуточном обстреле, Слыша смерти перекат, Вы векам в глаза смотрели С пригородных баррикад. Вы ложились на дороге И у взрытой колеи Спрашивали о подмоге И не слышно ль, где свои. А потом, жуя краюху, По истерзанным полям Шли вы, не теряя духа, К обгорелым флигелям. Вы брались рукой умелой — Не для лести и хвалы, А с холодным знаньем дела — За ружейные стволы. И не только жажда мщенья, Но спокойный глаз стрелка, Как картонные мишени, Пробивал врагу бока. Между тем слепое что-то, Опьяняя и кружа, Увлекало вас к пролету Из глухого блиндажа. Там в неистовстве наитья Пела буря с двух сторон. Ветер вам свистел в прикрытье: Ты от пуль заворожен. И тогда, чужие миру, Не причислены к живым, Вы являлись к командиру С предложеньем боевым. Вам казалось — все пустое! Лучше, выиграв, уйти, Чем бесславно сгнить в застое Или скиснуть взаперти. Так рождался победитель: Вас над пропастью голов Подвиг уносил в обитель Громовержцев и орлов.
Преследование
Борис Леонидович Пастернак
Мы настигали неприятеля. Он отходил. И в те же числа, Что мы бегущих колошматили, Шли ливни и земля раскисла. Когда нежданно в коноплянике Показывались мы ватагой, Их танки скатывались в панике На дно размокшего оврага. Bезде встречали нас известия, Как, все растаптывая в мире, Командовали эти бестии, Насилуя и дебоширя. От боли каждый, как ужаленный, За ними устремлялся в гневе Через горящие развалины И падающие деревья. Деревья падали, и в хворосте Лесное пламя бесновалось. От этой сумасшедшей скорости Все в памяти перемешалось. Своих грехов им прятать не во что. И мы всегда припоминали Подобранную в поле девочку, Которой тешились канальи. За след руки на мертвом личике С кольцом на пальце безымянном Должны нам заплатить обидчики Сторицею и чистоганом. В неистовстве как бы молитвенном От трупа бедного ребенка Летели мы по рвам и рытвинам За душегубами вдогонку. Тянулись тучи с промежутками, И сами, грозные, как туча, Мы с чертовней и прибаутками Давили гнезда их гадючьи.
Победитель
Борис Леонидович Пастернак
Вы помните еще ту сухость в горле, Когда, бряцая голой силой зла, Навстречу нам горланили и перли И осень шагом испытаний шла? Но правота была такой оградой, Которой уступал любой доспех. Все воплотила участь Ленинграда. Стеной стоял он на глазах у всех. И вот пришло заветное мгновенье: Он разорвал осадное кольцо. И целый мир, столпившись в отдаленьи, B восторге смотрит на его лицо. Как он велик! Какой бессмертный жребий! Как входит в цепь легенд его звено! Все, что возможно на земле и небе, Им вынесено и совершено.
Застава
Борис Леонидович Пастернак
Садясь, как куры на насест, Зарей заглядывают тени Под вечереющий подъезд, На кухню, в коридор и сени. Приезжий видит у крыльца Велосипед и две винтовки И поправляет деревца В пучке воздушной маскировки. Он знает: этот мирный вид — В обман вводящий пережиток. Его попутчиц ослепит Огонь восьми ночных зениток. Деревья окружат блиндаж. Войдут две женщины, робея, И спросят, наш или не наш, Ловя ворчанье из траншеи. Украдкой, ежась, как в мороз, Вернутся горожанки к дому И позабудут бомбовоз При зареве с аэродрома. Они увидят, как патруль, Меж тем как пламя кровель светит, Крестом трассирующих пуль Ночную нечисть в небе метит. И вдруг взорвется небосвод, И, догорая над поселком, Чадящей плашкой упадет Налетчик, сшибленный осколком.
Не плачь, не морщь опухших губ
Борис Леонидович Пастернак
Не плачь, не морщь опухших губ. Не собирай их в складки. Разбередишь присохший струп Весенней лихорадки. Сними ладонь с моей груди, Мы провода под током. Друг к другу вновь, того гляди, Нас бросит ненароком. Пройдут года, ты вступишь в брак, Забудешь неустройства. Быть женщиной — великий шаг, Сводить с ума — геройство. А я пред чудом женских рук, Спины, и плеч, и шеи И так с привязанностью слуг Весь век благоговею. Но как ни сковывает ночь Меня кольцом тоскливым, Сильней на свете тяга прочь И манит страсть к разрывам.
Снежок
Борис Леонидович Пастернак
Ты в меня запустила снежком. Я давно человек уже зрелый. Как при возрасте этом моем Шутишь ты так развязно и смело. Снег забился мне за воротник, И вода затекает за шею. Снег мне, кажется, в душу проник, И от холода я молодею. Что мы смотрим на снежную гладь? Мы ее, чего доброго, сглазим. Не могу своих мыслей собрать. Ты снежком сбила их наземь. Седины моей белой кудель Ты засыпала белой порошей. Ты попала без промаха в цель И в восторге забила в ладоши. Ты хороший стрелок. Ты метка. Но какой мне лечиться микстурой, Если ты меня вместо снежка Поразила стрелою амура? Что мне возраст и вид пожилой? Он мне только страданье усилит. Я дрожащей любовной стрелой Ранен в бедное сердце навылет. Ты добилась опять своего, Лишний раз доказав свою силу, В миг, когда ни с того ни с сего Снежным комом в меня угодила.
Уральские стихи (Рудник)
Борис Леонидович Пастернак
Косую тень зари роднит С косою тенью спин Продольный Великокняжеский Рудник И лес теней у входа в штольню. Закат особенно свиреп, Когда, с задов облив китайцев, Он обдает тенями склеп, Куда они упасть боятся. Когда, цепляясь за края Камнями выложенной арки, Они волнуются, снуя, Как знаки заклинанья, жарки. На волосок от смерти всяк Идущий дальше. Эти группы Последний отделяет шаг От царства угля — царства трупа. Прощаясь, смотрит рудокоп На солнце, как огнепоклонник. В ближайший миг на этот скоп Пахнет руда, дохнет покойник. И ночь обступит. Этот лед Ее тоски неописуем! Так страшен, может быть, отлет Души с последним поцелуем. Как на разведке, чуден звук Любой. Ночами звуки редки. И дико вскрикивает крюк На промелькнувшей вагонетке. Огарки, — а светлей костров. Вблизи, — а чудится, верст за пять. Росою черных катастроф На волоса со сводов капит. Слепая, вещая рука Впотьмах выщупывает стенку, Здорово дышит ли штрека, И нет ли хриплого оттенка. Ведь так легко пропасть, застряв, Когда, лизнув пистон патрона, Прольется, грянувши, затрав По недрам гулко, похоронно. А знаете ль, каков на цвет, Как выйдешь, день с порога копи? Слепит, землистый, — слова нет, — Расплавленные капли, хлопья. В глазах бурлят луга, как медь В отеках белого каленья. И шутка ль! — Надобно уметь Не разрыдаться в исступленьи. Как будто ты воскрес, как те — Из допотопных зверских капищ, И руки поднял, и с ногтей Текучим сердцем наземь капишь.