Лесной пожар
Июлю месяцу не впервой давить меня тяжелой пятой, ловить меня, окружая травой, томить меня духотой. Я вижу, как лопнула кожура багровых овощей, — на черное небо пошла жара, ломая уклад вещей. Я задыхаюсь в час ночной и воду пью спеша, луна — как белый надо мной каленый край ковша. Я по утрам ищу… увы… подножный корм коню — звон кругом от лезвий травы, высохшей на корню. И вот начинает течь смола, обваривая мух, по ночам выходит из-за угла истлевшей падали дух. В конце концов половина зари отваливается, дрожа, болото кипит — на нем пузыри, вонючая липкая ржа, — и лес загорается. Дует на юг, поглубже в лес ветерок, дубам и осинам приходит каюк — трескучей погибели срок. Вставай, поднимайся тогда, ветлугай, с водою иди на огонь, туши его, задуши, напугай, гони дымок и вонь. Копай топорами широкие рвы, траву губи на корню, чтобы нельзя по клочьям травы дальше лететь огню. Чтобы между сосновых корней с повадкой лесного клеща маленькое семейство огней не распухало, треща. Вставай, поднимайся — и я за тобой, последний леса жилец, иду вперед с опаленной губой и падаю наконец. Огонь проходит сквозь меня. Я лег на пути огня, и падает на голову головня, смердя, клокоча и звеня. Вот так прожить и так умереть, истлеть, рассыпаясь в прах, золою лежать и только шипеть, пропеть не имея прав. И новые сосны взойдут надо мной, взметнут свою красу, я тлею и знаю — всегда под сосной, всегда живу в лесу.
Похожие по настроению
В лесном краю
Эдуард Асадов
Грозою до блеска промыты чащи, А снизу, из-под зеленых ресниц, Лужи наивно глаза таращат На пролетающих в небе птиц. Гром, словно в огненную лису, Грохнул с утра в горизонт багряный, И тот, рассыпавшись, как стеклянный, Брызгами ягод горит в лесу. Ежась от свежего ветерка, Чуть посинев, крепыши маслята, Взявшись за руки, как ребята, Топают, греясь, вокруг пенька! Маленький жук золотою каплей Висит и качается на цветке, А в речке на длинной своей ноге Ива нахохлилась, будто цапля, Дремлет, лесной ворожбой объята… А мимо, покачиваясь в волнах, Пунцовый воздушный корабль заката Плывет на распущенных парусах… Сосны беседуют не спеша. И верю я тверже, чем верят дети, Что есть у леса своя душа, Самая добрая на планете! Самая добрая потому, Что, право, едва ли не все земное, Вечно живущее под луною Обязано жизнью своей ему! И будь я владыкой над всей планетой, Я с детства бы весь человечий род Никак бы не меньше, чем целый год, Крестил бы лесной красотою этой! Пусть сразу бы не было сметено Все то, что издревле нам жить мешало, Но злобы и подлости все равно Намного бы меньше на свете стало! Никто уж потом не предаст мечту И веру в светлое не забудет, Ведь тот, кто вобрал в себя красоту, Плохим человеком уже не будет!
На посев леса
Евгений Абрамович Боратынский
Опять весна; опять смеется луг, И весел лес своей младой одеждой, И поселян неутомимый плуг Браздит поля с покорством и надеждой.Но нет уже весны в душе моей, Но нет уже в душе моей надежды, Уж дольный мир уходит от очей, Пред вечным днем я опускаю вежды.Уж та зима главу мою сребрит, Что греет сев для будущего мира, Но праг земли не перешел пиит,- К ее сынам еще взывает лира.Велик господь! Он милосерд, но прав: Нет на земле ничтожного мгновенья; Прощает он безумию забав, Но никогда пирам злоумышленья.Кого измял души моей порыв, Тот вызвать мог меня на бой кровавый; Но подо мной, сокрытый ров изрыв, Свои рога венчал он падшей славой!Летел душой я к новым племенам, Любил, ласкал их пустоцветный колос; Я дни извел, стучась к людским сердцам, Всех чувств благих я подавал им голос.Ответа нет! Отвергнул струны я, Да хрящ другой мне будет плодоносен! И вот ему несет рука моя Зародыши елей, дубов и сосен.И пусть! Простяся с лирою моей, Я верую: ее заменят эти Поэзии таинственных скорбей Могучие и сумрачные дети.
Жарким летом
Федор Сологуб
Безумно душен и тяжел Горячий воздух. Лютый, красный, Дракон качается,- напрасный И безнадежный произвол.Долину сонную объемлет Изнемогающая лень, И тишина в полях, и дремлет Лесная тень.Не отдыхает в поле жница. Ее бичует лютый зной. Не раз невольною слезой Ее увлажнена ресница.С серпом сгибается она, Не видя грозных нив лазури,- Но близость бури, милой бури Ее томлению ясна…И ярой бури ждет долина, И неподвижно вся молчит, И только робкая осина Тихонько листьями дрожит.
Лес
Иван Саввич Никитин
Шуми, шуми, зеленый лес! Знаком мне шум твой величавый, И твой покой, и блеск небес Над головой твоей кудрявой. Я с детства понимать привык Твоё молчание немое И твой таинственный язык Как что-то близкое, родное. Как я любил, когда порой, Краса угрюмая природы, Ты спорил с сильною грозой В минуты страшной непогоды, Когда больших твоих дубов Вершины темные качались И сотни разных голосов В твоей глуши перекликались… Или когда светило дня На дальнем западе сияло И ярким пурпуром огня Твою одежду освещало. Меж тем в глуши твоих дерев Была уж ночь, а над тобою Цепь разноцветных облаков Тянулась пестрою грядою. И вот я снова прихожу К тебе с тоской моей бесплодной, Опять на сумрак твой гляжу И голос слушаю свободный. И может быть, в твоей глуши, Как узник, волей оживленный, Забуду скорбь моей души И горечь жизни обыденной.
Летом
Иван Суриков
Вот и лето. Жарко, сухо; От жары нет мочи. Зорька сходится с зарёю, Нет совсем и ночи. По лугам идут работы В утренние росы; Только зорюшка займётся, Звякают уж косы. И ложится под косАми Травушка рядами… Сколько гнёзд шмелиных срежут Косари косами! Вот, сверкнув, коса взмахнула И — одна минута — Уж шмели вверху кружатся: Нет у них приюта. Сколько птичьих гнёзд заденут Косари косою! Сколько малых птичьих деток Покосят с травою! Им не враг косарь, — косою Рад бы их не встретить; Да трава везде густая — Где ж их там заметить!.. Поднялось и заиграло Солнце над полями, Порассыпалось своими Жгучими лучами; По лугам с травы высокой Росу собирает, И от солнечного зноя Поле высыхает. А косить траву сухую — Не косьба, а горе! Косари ушли, и сохнет Сено на просторе. Солнце жарче всё и жарче: На небе ни тучи; Только вьётся над травою Мошек рой летучий; Да шмели, жужжа, кружатся, Над гнездом хлопочут; Да кобылки, не смолкая, На поле стрекочут. Вот и полдень. Вышли бабы На поле толпами, Полувысохшее сено Ворошат граблями. Растрясают, разбивают, По лугу ровняют; А на нём, со смехом, дети Бегают, играют. Растрясли, разворошили, — С плеч долой забота! Завтра за полдень другая Будет им работа: Подгребать сухое сено, Класть его копнами, Да возить домой из поля, Навивать возами. Вот и вечер. Солнце село; Близко время к ночи; Тишина в полях, безлюдье — Кончен день рабочий.
Дорогами лесными тревожный свист машины
Клара Арсенева
Дорогами лесными тревожный свист машины. Но насыпь отделили плеснеющей водой. На лестнице чердачной поставлю два кувшина Наполненных цветами, из глины голубой.Кричат лесные змеи, блестят перед закатом, А в погребе распили старинное вино, И часто заплывает туманом синеватым, Холодным и тяжелым чердачное окно.Лесную голубику развесила пучками И шкур к зиме купила у финского купца… Но кто, змееголосый, выходит вечерами И свищет пса у двери соседнего крыльца?
Огонь
Константин Бальмонт
Не устану тебя восхвалять, О, внезапный о страшный, о вкрадчивый, На тебе расплавляют металлы, Близ тебя создают и куют. Будем как Солнце 1 Огнепоклонником я прежде был когда-то, Огнепоклонником останусь я всегда Мое индийское мышление богато Разнообразием рассвета и заката, Я между смертными — падучая звезда. Средь человеческих бесцветных привидений, Меж этих будничных безжизненных теней, Я вспышка яркая, блаженство исступлении, Игрою красочной светло венчанный гений, Я праздник радости, расцвета, и огней. Как обольстительна в провалах тьмы комета! Она пугает мысль и радует мечту. На всем моем пути есть светлая примета, Мой взор — блестящий круг, за мною — вихри света, Из тьмы и пламени узоры я плету. При разрешенности стихийного мечтанья, В начальном Хаосе, еще не знавшем дня, Не гномом роющим я был средь Мирозданья, И не ундиною морского трепетанья, А саламандрою творящего Огня. Под Гималаями, чьи выси — в блесках Рая, Я понял яркость дум, среди долинной мглы, Горела в темноте моя душа живая, И людям я светил, костры им зажигая, И Агни светлому слагал свои хвалы. С тех пор, как миг один, прошли тысячелетья, Смешались языки, содвинулись моря Но все еще на Свет не в силах не глядеть я, И знаю явственно, пройдут еще столетья, Я буду все светить, сжигая и горя. О, да, мне нравится, что бело так и ало Горенье вечное земных и горних стран Молиться Пламени сознанье не устало, И для блестящего мне служат ритуала Уста горячие, и Солнце, и вулкан. Как убедительна лучей растущих чара, Когда нам Солнце вновь бросает жаркий взгляд, Неисчерпаемость блистательного дара! И в красном зареве победного пожара Как убедителен, в оправе тьмы, закат! И в страшных кратерах — молитвенные взрывы: Качаясь в пропастях, рождаются на дне Колосья пламени, чудовищно-красивы, И вдруг взметаются пылающие нивы, Устав скрывать свой блеск в могучей глубине. Бегут колосья ввысь из творческого горна, И шелестенья их слагаются в напев, И стебли жгучие сплетаются узорно, И с свистом падают пурпуровые зерна, Для сна отдельности в той слитности созрев. Не то же ль творчество, не то же ли горенье, Не те же ль ужасы, и та же красота Кидают любящих в безумные сплетенья, И заставляют их кричать от наслажденья, И замыкают им безмолвием уста В порыве бешенства в себя принявши Вечность, В блаженстве сладостном истомной слепоты, Они вдруг чувствуют, как дышит Бесконечность, И в их сокрытостях, сквозь ласковую млечность, Молниеносные рождаются цветы. Огнепоклонником Судьба мне быгь велела, Мечте молитвенной ни в чем преграды нет. Единым пламенем горят душа и тело, Глядим в бездонность мы в узорностях предела, На вечный праздник снов зовет безбрежный Свет. 2 Огонь в своем рожденьи мал, Бесформен, скуден, хром, Но ты взгляни, когда он, ал, Красивым исполином встал, Когда он стал Огнем! Огонь обманчив, словно дух: — Тот может встать как тень, Но вдруг заполнит взор и слух, И ночь изменит в день. Вот, был в углу он, на полу, Кривился, дымно-сер, Но вдруг блестящей сделал мглу, Удвоил свой размер Размер меняя, опьянил Все числа, в сон их слив, И в блеске смеха, полон сил, Внезапно стал красив. Ты слышишь? слышишь? Он поет, Он славит Красоту, Вот — вот, до Неба достает, И вьется налету! 3 Я закрываю глаза, и в мечтании Вижу повсюду сияющий Свет, Вижу Огонь я во всем Мироздании, В травках, в росинках, в спиралях планет. Вижу я Землю — сестрой меж планетами, Землю опять ощущаю Землей, Горы, долины, сады с их расцветами, Ценные камни с подземною мглой. Медное небо, отяжелелое, Грозно нависло над знойной пустыней, В нем Электричество белое, С роскошью желтых изломанных линий, Желтых, и красных, лазурно-зеленых, В безднах эфирностей синих, Тучи как горы, там замки на склонах, Кони из пламени в вышних пустынях. Снова я в Индии. Да, но не в той, Где побывал соглядатаи ничтожный, — В Индии древней, в отчизне святой, Данной для всех, опьяненных мечтой, В цельной, навек непреложной. И меж светлоликих, меж дважды рожденных, Открывши на миг в Запредельное дверь, При свете огней, благовонно-зажженных, Я слушаю Бурю теперь. 4 Рудра, красный вепрь Небес, Ниспосылатель алых жгутов, Отец стремительных Марутов, В вихре огненных завес, Гений Бури, Враг Лазури, Пробежал и вдруг исчез. Где он почву Неба роет? Образ пламенных чудес, Вон, он там рычит и воет, Между облачных зыбей Тучи молнией своей Беспокоит. Рудра шлет блестящесть вод, Льет их током плодородным, Но, порвавши небосвод, Вдруг пожар в домах зажжет, Быть он добрым устает, Хочет быть свободным. Рудра-Сива, Смерть-Любовь, Губит Жизнь, и любит вновь, Равнодушен к звукам стона, Вепря красного клыки Ранят тело, рвут в куски, Но в траве у склона, Где убит был Адонис, Лепестки цветов зажглись, Дышит анемона. Рудра-Сипа, Смерть-Любовь, Смерть-Бессмертье, Пламя-Кровь, Радуга над Морем, Змеи молний, ток дождей, Вечность зыбкая страстей, Здесь мы Грому вторим! 5 Огонь приходит с высоты, Из темных туч, достигших грани Своей растущей темноты, И порождающей черты Молниеносных содроганий. Огонь приходит с высоты, И, если он в земле таится, Он лавой вырваться стремится, Из подземельной тесноты, Когда ж с высот лучом струится, Он в хоровод зовет цветы. Вон лотос, любимец стихии тройной, На свет и на воздух, над зыбкой волной, Поднялся, покинувши ил, Он Рай обещает нам с вечной Весной, И с блеском победных Светил. Вот пышная роза, Персидский цветок, Душистая греза Ирана, Пред розой исполнен влюбленных я строк, Волнует уста лепестков ветерок, И сердце от радости пьяно. Вон чампак, цветущий в столетие раз, Но грезу лелеющий век, Он тоже оттуда примета для нас, Куда убегают, в волненьи светясь, Все воды нам ведомых рек. Но что это? Дрогнув, меняются чары, Как будто бы смех Соблазнителя-Мары, Сорвавшись к долинам с вершин, Мне шепчет, что жадны, как звери, растенья, И сдавленность воплей я слышу сквозь пенье, И если мечте драгоценны каменья, Кровавы гвоздики и страшен рубин. Мне страшен угар ароматов и блесков расцвета, Все смешалось во мне, Я горю как в Огне, Душное Лето, Цветочный кошмар овладел распаленной мечтой, Синие пляшут огни, пляшет Огонь золотой, Страшною стала мне даже трава, Вижу, как в мареве, стебли немые, Пляшут и мысли кругом и слова. Мысли — мои? Или, может, чужие? Закатное Небо. Костры отдаленные. Гвоздики, и маки, в своих сновиденьях бессонные. Волчцы под Луной, привиденья они, Обманные бродят огни Пустырями унылыми. Георгины тупые, с цветами застылыми, Точно их создала не Природа живая, А измыслил в безжизненный миг человек. Одуванчиков стая седая Миллионы раздавленных красных цветов, Клокотанье кроваво-окрашенных рек. Гнет Пустыни над выжженой ширью песков. Кактусы, цепкие, хищные, сочные, Странно-яркие, тяжкие, жаркие, Не по-цветочному прочные, Что-то паучье есть в кактусе злом, Этот ликующий цвет, Смотришь — растенье, а может быть — нет, Алою кровью напившийся гад? И много, и много отвратностей разных, Красивых цветов, и цветов безобразных, Нахлынули, тянутся, в мыслях — прибой, Рожденный самою Судьбой. Болиголов, наркоз, с противным духом, — Воронковидный венчик белены, Затерто-желтый, с сетью синих жилок, — С оттенком Буро-красным заразиха, С покатой шлемовидною губой, — Подобный пауку, офрис, с губою Широкой, желто-бурою, и красной, — Колючее создание, татарник, Как бы в броне крылоподобных листьев, Зубчатых, паутинисто-шерстистых, — Дурман вонючий, мертвенный морозник, — Цветы отравы, хищности и тьмы, — Мыльнянка, с корневищем ядовитым, Взлюбившая края дорог, опушки Лесные и речные берега, Места, что в самой сущности предельны, Цветок любимый бабочек ночных, — Вороний глаз, с приманкою из ягод Отливно-цветных, синевато-черных, — Пятнадцатилучистый сложный зонтик Из ядовитых беленьких цветков, Зовущихся — так памятно — цикутой, — И липкие исчадия Земли, Ужасные растенья-полузвери, — В ленивых водах, медленно-текущих, В затонах, где стоячая вода, Вся полная сосудцев, пузырчатка, Капкан для водной мелочи животной, Пред жертвой открывает тонкий клапан, Замкнет его в тюремном пузырьке, И уморит, и лакомится гнилью, — Росянка ждет, как вор, своей добычи, Орудием уродливых железок И красных волосков, так липко-клейких, Улавливает мух, их убивает, Удавливает медленным сжиманьем — О, краб-цветок! — и сок из них сосет, Болотная причудливость, растенье, Которое цветком не хочет быть, И хоть имеет гроздь расцветов белых, На гада больше хочет походить. Еще, еще, косматые, седые, Мохнатые, жестокие виденья, Измышленные дьявольской мечтой, Чтоб сердце в достовернейшем, в последнем Убежище, среди цветов и листьев, Убить. Кошмар! уходи, я рожден, чтоб ласкать и любить! Для чар беспредельных раскрыта душа, И все, что живет, расцветая, спеша, Приветствую, каждому — хочется быть, Кем хочешь, тем будешь, будь вольным, собой, Ты черный? будь черным мой цвет голубой, Мой цвет будет белым на вышних горах, В вертепах я весел, я страшен впотьмах, Все, все я приемлю, чтоб сделаться Всем, Я слеп был я вижу, я глух был и нем, Но как говорю я — вы знаете, люди, А что я услышал, застывши в безжалостном Чуде, Скажу, но не все, не теперь, Hei слов, нет размеров, ни знаков, Чтоб таинство блесков и мраков Явить в полноте, только миг — и закроется дверь, Песчинок блестящих я несколько брошу, Желанен мне лик Человека, и боги, растенье, и птица, и зверь, Но светлую ношу, Что в сердце храню, Я должен пока сохранять, я поклялся, я клялся — Огню. 6 Буря промчалась, Кончен кошмар. Солнце есть вечный пожар, В сердце горячая радость осталась. Ждите. Я жду. Если хотите, Темными будьте, живите в бреду, Только не лгите, Сам я в вертепы вас всех поведу. Если хотите, Мысли сплетайте в лучистые нити, Светлая ткань хороша, хороша, Только не лгите, К Солнцу идите, коль Солнца воистину хочет душа. Все совершится, Круг неизбежен, Люди, я нежен, Сладко забыться. Пытки я ведал. О, ждите. Я жду. Речь от Огня я и Духа веду! 7 Лучи и кровь, цветы и краски, И искры в пляске вкруг костров — Слова одной и той же сказки Рассветов, полдней, вечеров. Я с вами был, я с вами буду, О, многоликости Огня, Я ум зажег, отдался Чуду, Возможно счастье для меня. В темнице кузниц неустанных, Где горн, и молот, жар и чад, Слова напевов звездотканных Неумолкаемо звучат. С Огнем неразлучимы дымы, Но горицветный блеск углей Поет, что светлы Серафимы Над тесной здешностью моей. Есть Духи Пламени в Незримом, Как здесь цветы есть из Огня, И пусть я сам развеюсь дымом, Но пусть Огонь войдет в меня, Гореть хотя одно мгновенье, Светить хоть краткий час звездой — В том радость верного забвенья, В том праздник ярко-молодой. И если в Небе Солнце властно, И светлы звездные пути, Все ж искра малая прекрасна, И может алый цвет цвести.
Пашни буры, межи зелены
Николай Клюев
Пашни буры, межи зелены, Спит за елями закат, Камней мшистые расщелины Влагу вешнюю таят.Хороша лесная родина: Глушь да поймища кругом!.. Прослезилася смородина, Травный слушая псалом.И не чую больше тела я, Сердце — всхожее зерно… Прилетайте, птицы белые, Клюйте ярое пшено!Льются сумерки прозрачные, Кроют дали, изб коньки, И березки — свечи брачные — Теплят листьев огоньки.
Умирал костер как человек…
Роберт Иванович Рождественский
Умирал костер как человек... То упорно затихал, то, вдруг вздрагивал, вытягивая вверх кисти длинных и прозрачных рук. Вздрагивал, по струйке дыма лез, будто унести хотел с собой этот дивный неподвижный лес, от осин желтеющих рябой. ...Птиц неразличимые слова. Дымного тумана длинный хвост и траву. И россыпь синих звезд, тучами прикрытую едва.
В пути
Саша Чёрный
Яркий цвет лесной гвоздики. Пряный запах горьких трав. Пали солнечные блики, Иглы сосен пронизав. Душно. Скалы накалились, Смольный воздух недвижим, Облака остановились И расходятся, как дым… Вся в пыли, торчит щетина Придорожного хвоща. Над листвой гудит пустынно Пенье майского хруща. Сброшен с плеч мешок тяжёлый, Взор уходит далеко… И плечо о камень голый Опирается легко. В глубине сырого леса Так прохладно и темно. Тень зеленого навеса Тайну бросила на дно. В тишине непереходной Чуть шуршат жуки травой. Хорошо на мох холодный Лечь усталой головой! И, закрыв глаза, блаженно Уходить в лесную тишь И понять, что все забвенно, Все, что в памяти таишь.
Другие стихи этого автора
Всего: 63Осень
Борис Корнилов
Деревья кое-где еще стояли в ризах и говорили шумом головы, что осень на деревьях, на карнизах, что изморозью дует от Невы. И тосковала о своем любимом багряных листьев бедная гульба, и в небеса, пропитанные дымом, летела их последняя мольба. И Летний сад… и у Адмиралтейства — везде перед открытием зимы — одно и то же разыгралось действо, которого не замечали мы. Мы щурили глаза свои косые, мы исподлобья видели кругом лицо России, пропитой России, исколотое пикой и штыком. Ты велика, Российская держава, но горя у тебя невпроворот — ты, милая, не очень уважала свой черный, верноподданный народ. … Свинцовое, измызганное небо лежит сплошным предчувствием беды, Ты мало видела, Россия, хлеба, но видела достаточно воды. Твой каждый шаг обдуман и осознан, и много невеселого вдали: сегодня — рано, послезавтра — поздно,- и завтра в наступление пошли, Навстречу сумрак, тягостный и дымный, тупое ожидание свинца, и из тумана возникает Зимний и баррикады около дворца. Там высекают языками искры — светильники победы и добра, они — прекраснодушные министры — мечтают поработать под ура. А мы уже на клумбах, на газонах штыков приподнимаем острив,- под юбками веселых амазонок смешно искать спасение свое. Слюнявая осенняя погода глядит — мы подползаем на локтях, за нами — гром семнадцатого года, за нами — революция, Октябрь. Опять красногвардейцы и матросы — Октябрьской революции вожди,- легли на ветви голубые росы, осенние, тяжелые дожди. И изморозь упала на ресницы и на волосы старой головы, и вновь листает славные страницы туманный ветер, грянувший с Невы. Она мила — весны и лета просинь, как отдыха и песен бытие… Но грязная, но сумрачная осень — воспоминанье лучшее мое.
Интернациональная
Борис Корнилов
Ребята, на ходу — как были мы в плену немного о войне поговорим… В двадцатом году шел взвод на войну, а взводным нашим Вася Головин. Ать, два…И братва басила — бас не изъян: — Да здравствует Россия, Советская Россия, Россия рабочих и крестьян! В ближайшем бою к нам идет офицер (англичане занимают край), и томми нас берут на прицел, Офицер говорит: Олл райт… Ать, два…Это смерти сила грозит друзьям, но — здравствует Россия, Советская Россия, Россия рабочих и крестьян! Стояли мы под дулами — не охали, не ахали, но выступает Вася Головин: — Ведь мы такие ж пахари, как вы, такие ж пахари, давайте о земле поговорим. Ать, два…Про самое, про это,- буржуй, замри,- да здравствует планета, да здравствует планета, планета наша, полная земли! Теперь про офицера я… Каким он ходит пупсиком — понятно, что с работой незнаком. Которые тут пахари — ударь его по усикам мозолями набитым кулаком. Ать, два…Хорошее братание совсем не изъян — да здравствует Британия, да здравствует Британия, Британия рабочих и крестьян! Офицера пухлого берут на бас, и в нашу пользу кончен спор. Мозоли-переводчики промежду нас — помогают вести разговор, Ать, два…Нас томми живо поняли — и песня по кустам… А как насчет Японии? Да здравствует Япония, Япония рабочих и крестьян! Ребята, ну… как мы шли на войну, говори — полыхает закат… Как мы песню одну, настоящую одну запевали на всех языках. Ать, два…Про одно про это ори друзьям: — Да здравствует планета. да здравствует планета, планета рабочих и крестьян!
Спичка отгорела и погасла
Борис Корнилов
Спичка отгорела и погасла — Мы не прикурили от нее, А луна — сияющее масло — Уходила тихо в бытие. И тогда, протягивая руку, Думая о бедном, о своем, Полюбил я горькую разлуку, Без которой мы не проживем. Будем помнить грохот на вокзале, Беспокойный, Тягостный вокзал, Что сказали, Что не досказали, Потому что поезд побежал. Все уедем в пропасть голубую, Скажут будущие: молод был, Девушку веселую, любую, Как реку весеннюю любил… Унесет она И укачает, И у ней ни ярости, ни зла, А впадая в океан, не чает, Что меня с собою унесла. Вот и всё. Когда вы уезжали, Я подумал, Только не сказал, О реке подумал, О вокзале, О земле, похожей на вокзал.
Из автобиографии
Борис Корнилов
Мне не выдумать вот такого, и слова у меня просты — я родился в деревне Дьяково, от Семенова — полверсты. Я в губернии Нижегородской в житие молодое попал, земляной покрытый коростой, золотую картошку копал. Я вот этими вот руками землю рыл и навоз носил, и по Керженцу и по Каме я осоку-траву косил. На твое, земля, на здоровье, теплым жиром, земля, дыши, получай лепешки коровьи, лошадиные голяши. Чтобы труд не пропал впустую, чтобы радость была жива — надо вырастить рожь густую, поле выполоть раза два. Черноземное поле на озимь всё засеять, заборонить, сеять — лишнего зернышка наземь понапрасну не заронить. Так на этом огромном свете прорастала моя судьба, вся зеленая, словно эти подрастающие хлеба. Я уехал. Мне письма слали о картофеле, об овсе, о свином золотистом сале, — как одно эти письма все. Под одним существуя небом, я читал, что овсу капут… Как у вас в Ленинграде с хлебом и по скольку рублей за пуд? Год за годом мне письма слали о картофеле, об овсе, о свином золотистом сале, — как одно эти письма все. Под одним существуя небом, я читал, что в краю таком мы до нового хлеба с хлебом, со свининою, с молоком, что битком набито в чулане… Как у вас в Ленинграде живут? Нас, конечно, односельчане все зажиточными зовут. Наше дело теперь простое — ожидается урожай, в гости пить молоко густое обязательно приезжай… И порадовался я с ними, оглядел золотой простор, и одно громадное имя повторяю я с этих пор. Упрекните меня в изъяне, год от году мы всё смелей, все мы гордые, мы, крестьяне, дети сельских учителей. До тебя, моя молодая, называя тебя родной, мы дошли, любя, голодая, слезы выплакав все до одной.
Елка
Борис Корнилов
Рябины пламенные грозди, и ветра голубого вой, и небо в золотой коросте над неприкрытой головой. И ничего — ни зла, ни грусти. Я в мире темном и пустом, лишь хрустнут под ногою грузди, чуть-чуть прикрытые листом. Здесь всё рассудку незнакомо, здесь делай всё — хоть не дыши, здесь ни завета, ни закона, ни заповеди, ни души. Сюда как бы всего к истоку, здесь пухлым елкам нет числа. Как много их… Но тут же сбоку еще одна произросла, еще младенец двухнедельный, он по колено в землю врыт, уже с иголочки, нательной зеленой шубкою покрыт. Так и течет, шумя плечами, пошатываясь, ну, живи, расти, не думая ночами о гибели и о любви, что где-то смерть, кого-то гонят, что слезы льются в тишине и кто-то на воде не тонет и не сгорает на огне. Живи — и не горюй, не сетуй, а я подумаю в пути: быть может, легче жизни этой мне, дорогая, не найти. А я пророс огнем и злобой, посыпан пеплом и золой, — широколобый, низколобый, набитый песней и хулой. Ходил на праздник я престольный, гармонь надев через плечо, с такою песней непристойной, что богу было горячо. Меня ни разу не встречали заботой друга и жены — так без тоски и без печали уйду из этой тишины. Уйду из этой жизни прошлой, веселой злобы не тая, — и в землю втоптана подошвой — как елка — молодость моя.
Прощание
Борис Корнилов
На краю села большого — пятистенная изба… Выйди, Катя Ромашова, — золотистая судьба. Косы русы, кольца, бусы, сарафан и рукава, и пройдет, как солнце в осень, мимо песен, мимо сосен, — поглядите, какова. У зеленого причала всех красивее была, — сто гармоник закричало, сто девчонок замолчало — это Катя подошла. Пальцы в кольцах, тело бело, кровь горячая весной, подошла она, пропела: — Мир компании честной. Холостых трясет и вдовых, соловьи молчат в лесу, полкило конфет медовых я Катюше поднесу. — До свидания, — скажу, я далёко ухожу… Я скажу, тая тревогу: — Отгуляли у реки, мне на дальнюю дорогу ты оладий напеки. Провожаешь холостого, горя не было и нет, я из города Ростова напишу тебе привет. Опишу красивым словом, что разлуке нашей год, что над городом Ростовом пролетает самолет. Я пою разлуке песни, я лечу, лечу, лечу, я летаю в поднебесье — петли мертвые кручу, И увижу, пролетая, в светло-розовом луче: птица — лента золотая — на твоем сидит плече. По одной тебе тоскую, не забудь меня — молю, молодую, городскую никогда не полюблю… И у вечера большого, как черемуха встает, плачет Катя Ромашова, Катя песен не поет. Провожу ее до дому, сдам другому, молодому. — До свидания, — скажу, — я далёко ухожу… Передай поклоны маме, попрощайся из окна… Вся изба в зеленой раме, вся сосновая она, петухами и цветами разукрашена изба, колосками, васильками — сколь искусная резьба! Молодая яблонь тает, у реки поет народ, над избой луна летает, Катя плачет у ворот.
Одиночество
Борис Корнилов
Луны сиянье белое сошло на лопухи, ревут, как обалделые, вторые петухи. Река мерцает тихая в тяжелом полусне, одни часы, тиктикая, шагают по стене. А что до сна касаемо, идет со всех сторон угрюмый храп хозяина, усталый сон хозяина, ненарушимый сон. Приснился сон хозяину: идут за ним грозя, и убежать нельзя ему, и спрятаться нельзя. И руки, словно олово, и комната тесна, нет, более тяжелого он не увидит сна. Идут за ним по клеверу, не спрятаться ему, ни к зятю, и ни к деверю, ни к сыну своему. Заполонили поле, идут со всех сторон, скорее силой воли он прерывает сон. Иконы все, о господи, по-прежнему висят, бормочет он: — Овес, поди, уже за пятьдесят. А рожь, поди, кормилица, сама себе цена. — Без хлеба истомилися, скорей бы новина. Скорей бы жатву сладили, за мельницу мешок, над первыми оладьями бы легкий шел душок. Не так бы жили грязненько, закуски без числа, хозяйка бы без праздника бутылку припасла. Знать, бога не разжалобить, а жизнь невесела, в колхозе, значит, стало быть, пожалуй, полсела. Вся жизнь теперь у них она, как с табаком кисет… Встречал соседа Тихона: — Бог помочь, мол, сосед… А он легко и просто так сказал, прищуря глаз: — В колхозе нашем господа не числятся у нас. У нас поля — не небо, земли большой комок, заместо бога мне бы ты лучше бы помог. Вот понял в этом поле я (пословица ясна), что смерть, а жизнь тем более мне на миру красна. Овес у нас — высот каких… Картошка — ананас… И весело же все-таки, сосед Иван, у нас. Вон косят под гармонику, да что тут говорить, старуху Парамониху послали щи варить. А щи у нас наваристы, с бараниной, с гусем. До самой точки — старости — мы при еде, при всем. *На воле полночь тихая, часы идут, тиктикая, я слушаю хозяина — он шепчет, как река. И что его касаемо, мне жалко старика. С лица тяжелый, глиняный, и дожил до седин, и днем один, и в ночь один, и к вечеру один. Но, впрочем, есть компания, друзья у старика, хотя, скажу заранее, — собой невелика. Царица мать небесная, отец небесный царь да лошадь бессловесная, бессмысленная тварь.* Ночь окна занавесила, но я заснуть не мог, мне хорошо, мне весело, что я не одинок. Мне поле песню вызвени, колосья-соловьи, что в Новгороде, Сызрани товарищи мои.
Эдуарду Багрицкому
Борис Корнилов
Так жили поэты. А. БлокОхотник, поэт, рыбовод…А дым растекался по крышам, И гнилью гусиных болот С тобою мы сызнова дышим. Ночного привала уют И песня тебе не на диво… В одесской пивной подают С горохом багровое пиво, И пена кипит на губе, И между своими делами В пивную приходят к тебе И Тиль Уленшпигель и Ламме. В подвале сыром и глухом, Где слушают скрипку дрянную, Один закричал петухом, Другой заказал отбивную, А третий — большой и седой — Сказал: — Погодите с едой, Не мясом единственным сыты Мы с вами, друзья одесситы, На вас напоследок взгляну. Я завтра иду на войну С бандитами, с батькой Махною… Я, может, уже не спою Ах, Черному, злому, ах, морю Веселую песню мою… Один огорчился простак И вытер ненужные слезы… Другой улыбнулся: — Коль так, Багрицкий, да здравствуют гёзы! — А третий, ремнями звеня, Уходит, седея, как соболь, И на ночь копыто коня Он щепочкой чистит особой. Ложись на тачанку. И вся Четверка коней вороная, Тачанку по ветру неся, Копытами пыль подминая, Несет партизана во тьму, Храпя и вздымая сердито, И чудится ночью ему Расстрел Опанаса-бандита… Охотник, поэт, рыбовод… А дым растекался по крышам, И гнилью гусиных болот С тобою мы сызнова дышим. И молодость — горькой и злой Кидается, бьется по жилам, По Черному морю и в бой — Чем радовался и жил он. Ты песни такой не отдашь, Товарищ прекрасной породы. Приходят к нему на этаж Механики и рыбоводы, Поэты идут гуртом К большому, седому, как замять, Садятся кругом — потом Приходят стихи на память. Хозяин сидит у стены, Вдыхая дымок от астмы, Как некогда дым войны, Тяжелый, густой, опасный, Аквариумы во мглу Текут зеленым окружьем, Двустволки стоят в углу — Центрального боя ружья. Серебряная ножна Кавалерийской сабли, И тут же начнет меж нас Его подмосковный зяблик. И осени дальней цвесть, И рыбам плескаться дружно, И всё в этой комнате есть, Что только поэтам нужно. Охотник, поэт, рыбовод, Венками себя украся, В гробу по Москве плывет, Как по морю на баркасе. И зяблик летит у плеча За мертвым поэтом в погоне, И сзади идут фырча Кавалерийские кони. И Ламме — толстяк и простак — Стирает последние слезы, Свистит Уленшпигель: коль так, Багрицкий, да здравствуют гёзы. И снова, не помнящий зла, Рассвет поднимается ярок, У моего стола Двустволка — его подарок. Разрезали воду ужи Озер полноводных и синих. И я приготовил пыжи И мелкую дробь — бекасинник, — Вставай же скорее, Вставай И руку на жизнь подавай.
Знакомят молодых и незнакомых
Борис Корнилов
Знакомят молодых и незнакомых в такую злую полночь соловьи, и вот опять секретари в райкомах поют переживания свои. А под окном щебечут клен и ясень, не понимающие директив, и в легкий ветер, что проходит, ясен, с гитарами кидается актив. И девушку с косой тяжелой, русской (а я за неразумную боюсь) прельщают обстоятельной нагрузкой, любовью, вовлечением в союз. Она уходит с пионервожатым на озеро — и песня перед ней… Над озером склонясь, как над ушатом, они глядят на пестрых окуней. Как тесен мир. Два с половиной метра прекрасного прибрежного песка, да птица серая, да посвист ветра, да гнусная козявка у виска. О чем же думать в полночь? О потомках? О золоте? О ломоте спинной? И песня задыхается о том, как забавно под серебряной луной… Под серебряной луной, в голубом садочке, над серебряной волной, на златом песочке мы радуемся — мальчики — и плачем, плывет любовь, воды не замутив, но все-таки мы кое-что да значим, секретари райкомов и актив. Я буду жить до старости, до славы и петь переживания свои, как соловьи щебечут, многоглавы, многоязыки, свищут соловьи.
Мы хлеб солили крупной солью
Борис Корнилов
Мы хлеб солили крупной солью, и на ходу, легко дыша, мы с этим хлебом ели сою и пили воду из ковша. И тучи мягкие летели над переполненной рекой, и в неуютной, злой постели мы обретали свой покой. Чтобы, когда с утра природа воспрянет, мирна и ясна, греметь водой водопровода, смывая недостатки сна. По комнате шагая с маху, в два счета убирать кровать, искать потертую рубаху и басом песню напевать. Тоска, себе могилу вырой — я песню легкую завью, — над коммунальною квартирой она подобна соловью. Мне скажут черными словами, отринув молодость мою, что я с закрытыми глазами шаманю и в ладоши бью. Что научился только лгать во имя оды и плаката, — о том, что молодость богата, без основанья полагать. Но я вослед за песней ринусь, могучей завистью влеком, — со мной поет и дразнит примус меня лиловым языком.
Дифирамб
Борис Корнилов
Солнце, желтое, словно дыня, украшением над тобой. Обуяла тебя гордыня — это скажет тебе любой.Нет нигде для тебя святыни — ты вещаешь, быком трубя, потому что ты не для дыни — дыня яркая для тебя. Это логика, мать честная, — если дыня погаснет вдруг, сплюнешь на землю — запасная вылетает в небесный круг. Выполненье земного плана в потемневшее небо дашь, — то светило — завод «Светлана», миллионный его вольтаж. Всё и вся называть вещами — это лозунг. Принятье мер — то сравнение с овощами всех вещей из небесных сфер. Предположим, что есть по смерти за грехи человека ад, — там зловонные бродят черти, печи огненные трещат. Ты низвергнут в подвалы ада, в тьму и пакостную мокреть, и тебе, нечестивцу, надо в печке долгие дни гореть. Там кипят смоляные речки, дым едуч и огонь зловещ, — ты в восторге от этой печки, ты обрадован: это вещь! Понимаю, что ты недаром, задыхаясь в бреду погонь, сквозь огонь летел кочегаром и литейщиком сквозь огонь. Так бери же врага за горло, страшный, яростный и прямой, человек, зазвучавший гордо, современник огромный мой. Горло хрустнет, и скажешь: амба — и воспрянешь, во тьме зловещ… Слушай гром моего дифирамба, потому что и это вещь.
Комсомольская краснофлотская
Борис Корнилов
Ночь идет, ребята, звезды встали в ряд, словно у Кронштадта корабли стоят. Синеет палуба — дорога скользкая, качает здорово на корабле, но юность легкая и комсомольская идет по палубе, как по земле. Кипит вода, лаская тяжелые суда, зеленая, морская, подшефная вода. Не подкачнется к нам тоска неважная, ребята, — по морю гуляем всласть, — над нами облако и такелажная насквозь испытанная бурей снасть. И боцман грянет в дудку: — Земля, пока, пока… И море, будто в шутку, ударит под бока. Синеет палуба — дорога скользкая, качает здорово на корабле, но юность легкая и комсомольская идет по палубе, как по земле. Никто из нас не станет на лапы якорей, когда навстречу грянет Владычица Морей. И песни новые летят, победные. Война, товарищи! Вперед пора! И пробиваются уже торпедные огнем клокочущие катера. И только воет, падая под острые суда, разрезанная надвое огромная вода. Синеет палуба — дорога скользкая, качает здорово на корабле, но юность легкая и комсомольская идет по палубе, как по земле.