Так бел, что опаляет веки…

Так бел, что опаляет веки, кратчайшей ночи долгий день, и белоручкам белошвейки прощают молодую лень.

Оборок, складок, кружев, рюшей сегодня праздник выпускной и расставанья срок горючий моей черемухи со мной.

В ночи девичьей, хороводной есть болетворная тоска. Ее, заботой хлороформной, туманят действия цветка.

Воскликнет кто-то: знаем, знаем! Приелся этот ритуал! Но всех поэтов всех избранниц кто не хулил, не ревновал?

Нет никого для восклицаний: такую я сыскала глушь, что слышно, как, гонимый цаплей, в расщелину уходит уж.

Как плавно выступала пава, пока была ее пора! — опалом пагубным всплывала и Анной Павловой плыла.

Еще ей рукоплещут ложи, еще влюблен в нее бинокль — есть время вымолвить: о Боже! — нет черт в ее лице больном.

Осталась крайность славы: тризна. Растенье свой триумф снесло, как знаменитая артистка, — скоропостижно и светло.

Есть у меня чулан фатальный. Его окно темнит скала. Там долго гроб стоял хрустальный, и в нем черемуха спала.

Давно в округе обгорело, быльем зеленым поросло ее родительское древо и все недальнее родство.

Уж примерялись банты бала. Пылали щеки выпускниц. Красавица не открывала дремотно-приторных ресниц.

Пеклась о ней скалы дремучесть все каменистей, все лесней. Но я, любя ее и мучась, — не королевич Елисей.

И главной ночью длинно-белой, вблизи неутолимых глаз, с печальной грацией несмелой царевна смерти предалась.

С неизъяснимою тоскою, словно былую жизнь мою, я прах ее своей рукою горы подножью отдаю.

— Еще одно настало лето, — сказала девочка со сна. Я ей заметила на это: — Еще одна прошла весна.

Но жизнь свежа и беспощадна: в черемухи прощальный день глаз безутешный — мрачно, жадно успел воззриться на сирень.