Перейти к содержимому

Ревность пространства. 9 марта

Объятье — вот занятье и досуг. В семь дней иссякла маленькая вечность. Изгиб дороги — и разъятье рук. Какая глушь вокруг, какая млечность.

Здесь поворот — но здесь не разглядеть от Паршина к Тарусе поворота. Стоит в глазах и простоит весь день все-белизны сплошная поволока.

Даль — в белых нетях, близь — не глубока, она — белка, а не зрачка виденье. Что за Окою — тайна, и Ока — лишь знание о ней иль заблужденье.

Вплотную к зренью поднесен простор, нет, привнесен, нет втиснут вглубь, под веки, и там стеснен, как непомерный сон, смелее яви преуспевший в цвете.

Вход в этот цвет лишь ощупи отверст. Не рыщу я сокрытого порога. Какого рода белое окрест, если оно белее, чем природа?

В открытье — грех заглядывать уму, пусть ум поможет продвигаться телу и встречный стопор взору моему зовет, как все его зовут: метелью.

Сужает круг всё сущее кругом. Белеют вместе цельность и подробность. Во впадине под ангельским крылом вот так бело и так темно, должно быть.

Там упасают выпуклость чела от разноцветья и непостоянства. У грешного чела и ремесла нет сводника лютее, чем пространство.

Оно — влюбленный соглядатай мой. Вот мучит белизною самодельной, но и прощает этой белизной вину моей отлучки семидневной.

Уж если ты себя творишь само, скажи: в чём смысл? в чём тайное веленье? Таруса где? где Паршино-село? Но, скрытное, молчит стихотворенье.

Похожие по настроению