Описание обеда
Как долго я не высыпалась, писала медленно, да зря. Прощай, моя высокопарность! Привет, любезные друзья!
Да здравствует любовь и легкость! А то всю ночь в дыму сижу, и тяжко тащится мой локоть, строку влача, словно баржу.
А утром, свет опережая, всплывает в глубине окна лицо мое, словно чужая предсмертно белая луна.
Не мил мне чистый снег на крышах, мне тяжело мое чело, и всё за тем, чтоб вещий критик не понял в этом ничего.
Ну нет, теперь беру тетрадку и, выбравши любой предлог, описываю по порядку всё, что мне в голову придет.
Я пред бумагой не робею и опишу одну из сред, когда меня позвал к обеду сосед-литературовед.
Он обещал мне, что наука, известная его уму, откроет мне, какая мука угодна сердцу моему.
С улыбкой грусти и привета открыла дверь в тепло и свет жена литературоведа, сама литературовед.
Пока с меня пальто снимала их просвещенная семья, ждала я знака и сигнала, чтобы понять, при чем здесь я.
Но, размышляя мимолетно, я поняла мою вину: что ж за обед без рифмоплёта и мебели под старину?
Всё так и было: стол накрытый дышал свечами, цвел паркет, и чужеземец именитый молчал, покуривая «кент».
Литературой мы дышали, когда хозяин вёл нас в зал и говорил о Мандельштаме. Цветаеву он также знал.
Он оценил их одаренность, и, некрасива, но умна, познаний тяжкую огромность делила с ним его жена.
Я думала: Господь вседобрый! Прости мне разум, полный тьмы, вели, чтобы соблазн съедобный отвлек от мыслей их умы.
Скажи им, что пора обедать, вели им хоть на час забыть о том, чем им так сладко ведать, о том, чем мне так страшно быть.
В прощенье мне теплом собрата повеяло, и со двора вошла прекрасная собака с душой, исполненной добра.
Затем мы занялись обедом. Я и хозяин пили ром, — нет, я пила, он этим ведал, — и всё же разразился гром.
Он знал: коль ложь не бестолкова, она не осквернит уста, я знала: за лукавство слова наказывает немота.
Он, сокрушаясь бесполезно, стал разум мой учить уму, и я ответила любезно: — Потом, мой друг, когда умру...
Мы помирились в воскресенье. — У нас обед. А что у вас? — А у меня стихотворенье. Оно написано как раз.
Похожие по настроению
Бесшумно ходили по дому…
Анна Андреевна Ахматова
Бесшумно ходили по дому, Не ждали уже ничего. Меня привели к больному, И я не узнала его. Он сказал: «Теперь слава Богу, И еще задумчивей стал, Давно мне пора в дорогу, Я только тебя поджидал. Так меня ты в бреду тревожишь, Все слова твои берегу. Скажи: ты простить не можешь?» И я сказала: «Могу». Казалось, стены сияли От пола до потолка. На шелковом одеяле Сухая лежала рука. А закинутый профиль хищный Стал так страшно тяжел и груб, И было дыханья не слышно У искусанных темных губ. Но вдруг последняя сила В синих глазах ожила: «Хорошо, что ты отпустила, Не всегда ты доброй была». И стало лицо моложе, Я опять узнала его И сказала: «Господи Боже, Прими раба Твоего».
Прощальная
Анна Андреевна Ахматова
Не смеялась и не пела, Целый день молчала, А всего с тобой хотела С самого начала: Беззаботной первой ссоры, Полной светлых бредней, И безмолвной, черствой, скорой Трапезы последней.
На столике чай, печенья сдобные…
Анна Андреевна Ахматова
На столике чай, печенья сдобные, В серебряной вазочке драже. Подобрала ноги, села удобнее, Равнодушно спросила: «Уже!» Протянула руку. Мои губы дотронулись До холодных гладких колец. О будущей встрече мы не условились. Я знал, что это конец.
В быт стола, состоящий из яств и гостей
Белла Ахатовна Ахмадулина
В быт стола, состоящий из яств и гостей, в круг стаканов и лиц, в их порядок насущный я привел твою тень. И для тени твоей — вот стихи, чтобы слушала. Впрочем, не слушай.Как бы все упростилось, когда бы не снег! Белый снег увеличился. Белая птица преуспела в полете. И этот успех сам не прост и не даст ничему упроститься.Нет, не сам по себе этот снег так велик! Потому он от прочего снега отличен, что студеным пробелом отсутствий твоих его цвет был усилен и преувеличен.Холод теплого снега я вытерпеть мог — но в прохладу его, волей слабого жеста, привнесен всех молчаний твоих холодок, дабы стужа зимы обрела совершенство.Этом снегом, как гневом твоим, не любим, я сказал своей тени: — Довольно! Не надо! Оглушен я молчаньем н смехом твоим и лицом, что белее, чем лик снегопада.Ты — во всем. Из всего — как тебя мне извлечь? Запретить твоей тени всех сказок чрезмерность. твое тело услышать, как внятную речь, где прекрасен не вымысел, а достоверность?Снег идет и не знает об этом. Летит и об этом не ведает белая птица. Этот день лицемерит и делает вид, что один, без тебя он сумеет продлиться.О, я помню! Я сам был огромен, как снег. Снега не было. Были огромны и странны возле зренья и слуха -твой свет и твой смех, возле губ и ладоней — вино и стаканы.Но не мне быть судьей твоих слов и затей! Ты прекрасна. И тень твоя тоже прекрасна. Да хранит моя тень твою слабую тень там, превыше всего, в неуюте пространства.
Однажды, покачнувшись на краю…
Белла Ахатовна Ахмадулина
Однажды, покачнувшись на краю всего, что есть, я ощутила в теле присутствие непоправимой тени, куда-то прочь теснившей жизнь мою. Никто не знал, лишь белая тетрадь заметила, что я задула свечи, зажженные для сотворенья речи, - без них я не желала умирать. Так мучилась! Так близко подошла к скончанью мук! Не молвила ни слова. А это просто возраста иного искала неокрепшая душа. Я стала жить и долго проживу. Но с той поры я мукою земною зову лишь то, что не воспето мною, всё прочее - блаженством я зову.
Я думаю: как я была глупа…
Белла Ахатовна Ахмадулина
Я думаю: как я была глупа, когда стыдилась собственного лба - зачем он так от гения свободен? Сегодня, став взрослее и трезвей, хочу обедать посреди друзей - лишь их привет мне сладок и угоден. Мне снился сон: я мучаюсь и мчусь, лицейскою возвышенностью чувств пылает мозг в честь праздника простого. Друзья мои, что так добры ко мне, должны собраться в маленьком кафе на площади Восстанья в полшестого. Я прихожу и вижу: собрались. Благословляя красоту их лиц, плач нежности стоит в моей гортани. Как встарь, моя кружится голова. Как встарь, звучат прекрасные слова и пенье очарованной гитары. Я просыпаюсь и спешу в кафе, я оставляю шапку в рукаве, не ведая сомнения пустого. Я твердо помню мой недавний сон и стол прошу накрыть на пять персон на площади Восстанья в полшестого. Я долго жду и вижу жизнь людей, которую прибоем площадей выносит вдруг на мой пустынный остров. Так мне пришлось присвоить новость встреч, чужие тайны и чужую речь, борьбу локтей неведомых и острых. Вошел убийца в сером пиджаке. Убитый им сидел невдалеке. Я наблюдала странность их общенья. Промолвил первый: Вот моя рука, но всё ж не пейте столько коньяка.- И встал второй и попросил прощенья. Я у того, кто встал, спросила: Вы однажды не сносили головы, неужто с вами что-нибудь случится?- Он мне сказал: Я узник прежних уз. Дитя мое, я, как тогда, боюсь - не я ему, он мне ночами снится. Я поняла: я быть одна боюсь. Друзья мои, прекрасен наш союз!* О, смилуйтесь, хоть вы не обещали. Совсем одна, словно Мальмгрен во льду, заточена, словно мигрень во лбу. Друзья мои, я требую пощады! И всё ж, пока слагать стихи смогу, я вот как вам солгу иль не солгу: они пришли, не ожидая зова, сказали мне: - Спешат твои часы.- И были наши помыслы чисты на площади Восстанья в полшестого. *Строчка из стихотворения А. Пушкина.
В обеденный перерыв
Маргарита Агашина
Я здесь бывала. Всё мне здесь знакомо. И всё же через грохот заводской меня ведёт товарищ из завкома и откровенно сетует с тоской: — Вот, вроде бы, и вы не виноваты, и мы, опять же, тоже ни при чем. Людей, конечно, будет маловато: стихи! Не понимают нипочём!.. Завод гудел. Дышал единым духом. Вздымались трубы в огненной пыли. А он всё шёл и всё бубнил над ухом, что «люди до стихов не доросли», что «молодёжь и в клубе-то нечасто», что «ей бы лишь плевать бы в потолок»… Мы, наконец, приходим на участок и смотрим: полон красный уголок! Сидят ребята — парни и девчонки — от сцены до последнего ряда! Попутчик мой в восторге снял кепчонку и, подмигнув, сказал: — Вот это да! …Ах, это состоянье боевое, когда стихи свои — на суд людской! Зал был со мной. Но в зале было двое, колдующих над шахматной доской. Я понимала: время перерыва, у них обед и им не до меня. И вот один из них неторопливо берёт за гриву белого коня. Что ж, обижаться тут не полагалось, но и сдаваться мне не по нутру. Как я старалась, как я добивалась, чтобы ребята бросили игру! Уже в блокноте зримо и весомо, моим успехом удовлетворён, поставил птичку деятель завкома, такую же бескрылую, как он. Уже девчонка на скамейке левой платок искала, мелочью звеня. А те, как пешкой, крутят королевой и всё равно не смотрят на меня. По клеткам кони скачут угловато и царственно шагают короли. И я одна на свете виновата, что двое до стихов не доросли! Меня упрямой называли с детства, но не упрямство вспыхнуло в крови, напомнив мне испытанное средство… И я читаю только о любви. Не знаю, может, правда столько было в стихах любви, и счастья, и тоски, а может, просто — я тебя любила… Но парни оторвались от доски! …Я уходила от ребят в восторге, читателя почувствовав плечом. Неужто скажут завтра в книготорге: — Стихи! Не покупают нипочем!
Столовая
Марина Ивановна Цветаева
Столовая, четыре раза в день Миришь на миг во всем друг друга чуждых. Здесь разговор о самых скучных нуждах, Безмолвен тот, кому ответить лень. Все неустойчиво, недружелюбно, ломко, Тарелок стук… Беседа коротка: — «Хотела в семь она придти с катка?» — «Нет, к девяти», — ответит экономка. Звонок. — «Нас нет: уехали, скажи!» — «Сегодня мы обедаем без света»… Вновь тишина, не ждущая ответа; Ведут беседу с вилками ножи. — «Все кончили? Анюта, на тарелки!» Враждебный тон в негромких голосах, И все глядят, как на стенных часах Одна другую догоняют стрелки. Роняют стул… Торопятся шаги… Прощай, о мир из-за тарелки супа! Благодарят за пропитанье скупо И вновь расходятся — до ужина враги.
Обед
Николай Алексеевич Заболоцкий
Мы разогнем усталые тела. Прекрасный вечер тает за окошком. Приготовленье пищи так приятно — кровавое искусство жить! Картофелины мечутся в кастрюльке, головками младенческими шевеля, багровым слизняком повисло мясо, тяжелое и липкое, едва его глотает бледная вода — полощет медленно и тихо розовеет, а мясо расправляется в длину и — обнаженное — идет ко дну. Вот луковицы выбегают, скрипят прозрачной скорлупой и вдруг, вывертываясь из нее, прекрасной наготой блистают; тут шевелится толстая морковь, кружками падая на блюдо, там прячется лукавый сельдерей в коронки тонкие кудрей, и репа твердой выструганной грудью качается атланта тяжелей. Прекрасный вечер тает за окном, но овощи блистают, словно днем. Их соберем спокойными руками, омоем бледною водой, они согреются в ладонях и медленно опустятся ко дну. И вспыхнет примус венчиком звенящим коротконогий карлик домовой. И это — смерть. Когда б видали мы не эти площади, не эти стены, а недра тепловатые земель, согретые весеннею истомой; когда б мы видели в сиянии лучей блаженное младенчество растений,— мы, верно б, опустились на колени перед кипящею кастрюлькой овощей.
Другие стихи этого автора
Всего: 313Невеста
Белла Ахатовна Ахмадулина
Хочу я быть невестой, красивой, завитой, под белою навесной застенчивой фатой.Чтоб вздрагивали руки в колечках ледяных, чтобы сходились рюмки во здравье молодых.Чтоб каждый мне поддакивал, пророчил сыновей, чтобы друзья с подарками стеснялись у дверей.Сорочки в целлофане, тарелки, кружева… Чтоб в щёку целовали, пока я не жена.Платье мое белое заплакано вином, счастливая и бедная сижу я за столом.Страшно и заманчиво то, что впереди. Плачет моя мамочка,- мама, погоди.… Наряд мой боярский скинут на кровать. Мне хорошо бояться тебя поцеловать.Громко стулья ставятся рядом, за стеной… Что-то дальше станется с тобою и со мной?..
Возвращение из Ленинграда
Белла Ахатовна Ахмадулина
Всё б глаз не отрывать от города Петрова, гармонию читать во всех его чертах и думать: вот гранит, а дышит, как природа… Да надобно домой. Перрон. Подъезд. Чердак.Былая жизнь моя – предгорье сих ступеней. Как улица стара, где жили повара. Развязно юн пред ней пригожий дом столетний. Светает, а луна трудов не прервала.Как велика луна вблизи окна. Мы сами затеяли жильё вблизи небесных недр. Попробуем продлить привал судьбы в мансарде: ведь выше — только глушь, где нас с тобою нет.Плеск вечности в ночи подтачивает стены и зарится на миг, где рядом ты и я. Какая даль видна! И коль взглянуть острее, возможно различить границу бытия.Вселенная в окне — букварь для грамотея, читаю по складам и не хочу прочесть. Объятую зарей, дымами и метелью, как я люблю Москву, покуда время есть.И давешняя мысль — не больше безрассудства. Светает на глазах, всё шире, всё быстрей. Уже совсем светло. Но, позабыв проснуться, простёр Тверской бульвар цепочку фонарей.
Чего еще ты ждешь и хочешь, время
Белла Ахатовна Ахмадулина
Чего еще ты ждешь и хочешь, время? Каких стихов ты требуешь, ответствуй! Дай мне покоя! И, покоем вея, дай мне воды, прозрачной и отвесной.Зачем вкруг вью духоту смыкаешь? Нет крыл моих. Нет исцеленья ранам. Один стою. О, что ты сделал, Каин! Твой мертвый брат мне приходился братом.
Художник
Белла Ахатовна Ахмадулина
Вы скажете, что не разумен. Мой довод, но сдается мне, что тот, кто наяву рисует, порой рисует и во сне.Вся эта маленькая повесть- попытка догадаться, как вершит Художник тяжкий поиск и что живет в его зрачках.И вы не будьте слишком строги к тому, что на экран легло. Тем более, что эти строки мне доставались нелегко.Смотрите, если интересно, побудьте без меня сейчас. Не думал вовсе автор текста, что он догадливее Вас.
Хвамли
Белла Ахатовна Ахмадулина
Я, как к женщинам, шел к городам. Города, был обласкан я вами. Но когда я любил Амстердам, в Амстердаме я плакал о Хвамли.Скромным жестом богини ко мне протянула ты руки, Эллада. Я в садах твоих спал, и во сне видел Хвамли я в день снегопада.О Эмпайр, по воле твоей я парил высоко над Гудзоном. Сумма всех площадей и полей представлялась мне малым газоном.Но твердил я — О Хвамли, лишь ты, лишь снегов твоих вечный порядок, древний воздух твоей высоты так тяжел моим легким и сладок.Гент, ответь мне, Радам, подтверди- вас ли я не любил? И не к вам ли я спешил, чтоб у вас на груди опечаленно вспомнить о Хвамли?Благодарствуй, земля! Женских глаз над тобой так огромно свеченье. Но лишь раз я любил. И лишь раз все на свете имело значенье.Воплотивший единственность ту, Хвамли, выйди ко мне из тумана, и вольюсь я в твою высоту- обреченный, как сын Амирана.
Ферзевый Гамбит
Белла Ахатовна Ахмадулина
Следи хоть день-деньской за шахматной доской- все будет пешку жаль. Что делать с бедной пешкой? Она обречена. Ее удел такой. Пора занять уста молитвой иль усмешкой.Меняет свой венец на непреклонный шлем наш доблестный король, как долг и честь велели. О, только пригубить текущий мимо шлейф — и сладко умереть во славу королевы.Устали игроки. Все кончено. Ура! И пешка, и король летят в одну коробку. Для этого, увы, не надобно ума, и тщетно брать туда и шапку, и корону.Претерпеваем рознь в честь славы и войны, но в крайний час-навек один другому равен. Чей неусыпный глаз глядит со стороны? И кто играет в нас, покуда мы играем?Зачем испещрена квадратами доска? Что под конец узнал солдатик деревянный? Восходит к небесам великая тоска — последний малый вздох фигурки безымянной.
Февраль без снега
Белла Ахатовна Ахмадулина
Не сани летели — телега скрипела, и маленький лес просил подаяния снега у жадных иль нищих небес.Я утром в окно посмотрела: какая невзрачная рань! Мы оба тоскуем смертельно, не выжить нам, брат мой февраль.Бесснежье голодной природы, измучив поля и сады, обычную скудость невзгоды возводит в значенье беды.Зияли надземные недра, светало, а солнце не шло. Взамен плодородного неба висело пустое ничто.Ни жизни иной, ни наживы не надо, и поздно уже. Лишь бедная прибыль снежинки угодна корыстной душе.Вожак беззащитного стада, я знала морщинами лба, что я в эту зиму устала скитаться по пастбищу льда.Звонила начальнику книги, искала окольных путей узнать про возможные сдвиги в судьбе, моих слов и детей.Там — кто-то томился и бегал, твердил: его нет! его нет! Смеркалось, а он все обедал, вкушал свой огромный обед.Да что мне в той книге? Бог с нею! Мой почерк мне скупки и нем. Писать, как хочу, не умею, писать, как умею, — зачем?Стекло голубело, и дивность из пекла антенн и реле проистекала, и длилась, и зримо сбывалась в стекле.Не страшно ли, девочка диктор, над бездной земли и воды одной в мироздании диком нестись, словно лучик звезды?Пока ты скиталась, витала меж башней и зреньем людей, открылась небесная тайна и стала добычей твоей.Явилась в глаза, уцелела, и доблестный твой голосок неоспоримо и смело падение снега предрек.Сказала: грядущею ночью начнется в Москве снегопад. Свою драгоценную ношу на нас облака расточат.Забудет короткая память о муке бесснежной зимы, а снег будет падать и падать, висеть от небес до земли.Он станет счастливым избытком, чрезмерной любовью судьбы, усладою губ и напитком, весною пьянящим сады.Он даст исцеленье болевшим, богатством снабдит бедняка, и в этом блаженстве белейшем сойдутся тетрадь и рука.Простит всех живущих на свете метели вседобрая власть, и будем мы — баловни, дети природы, влюбившейся в нас.Да, именно так все и было. Снег падал и долго был жив. А я — влюблена и любима, и вот моя книга лежит.
У тысячи мужчин, влекомых вдоль Арбата
Белла Ахатовна Ахмадулина
У тысячи мужчин, влекомых вдоль Арбата заботами или бездельем дня, спросила я: — Скажите, нет ли брата, меж всеми вами брата для меня? — Нет брата, — отвечали, — не взыщите. — Тот пил вино, тот даму провожал. И каждый прибегал к моей защите и моему прощенью подлежал.
Ты увидел? Заметил? Вгляделся?
Белла Ахатовна Ахмадулина
Ты увидел? Заметил? Вгляделся? В мире-прятанье, поиск, игра: улепетывать с резвостью детства, притаиться, воскликнуть: «Пора!» Обыскав ледники и теплицы, перестав притворяться зимой, март взывает: «Откликнись, Тбилиси! Ты — мой баловень, неженка мой». Кутерьма адресатов и почты: блеск загара грустит по лицу, рыщет дерево: где его почки? Не они ль утаили листву? Ищет сад — пребывания втайне, ищет ливень — пролиться куда, но скрывает Куры бормотанье, что скрывает и ищет Кура? Наконец все находят друг друга, всех загадок разгадка ясна, и внутри драгоценного круга обретает Тбилиси весна.
Ты такое глубокое
Белла Ахатовна Ахмадулина
Ты такое глубокое, небо грузинское, ты такое глубокое и голубое. Никто из тех, кто тебе грозился, приюта не обрел под тобою. Ни турки, ни персы и ни монголы не отдохнули под тобой на траве, не заслонили цветов магнолий, нарисованных на твоей синеве. Ошки, и Зарзма, и древний Тао поют о величье твоем, о небо! Птицы в тебе летают и теряются в тебе, голубом…
Тута
Белла Ахатовна Ахмадулина
Чего, чего же хочет тута? Среди ветвей ее темно. Она поскрипывает туго, как будто просится в окно. Она вдоль дома так и ходит, след оставляет на траве. Она меня погладить хочет рукой своей- по голове. О тута, нужно в дом проникнуть и в темноте его пропасть, и всей корой ко мне приникнуть, и всей листвой ко мне припасть.
Тийю
Белла Ахатовна Ахмадулина
Чужой страны познал я речь, и было в ней одно лишь слово, одно — для проводов и встреч, одно — для птиц и птицелова.О Тийю! Этих двух слогов достанет для «прощай» ;и «здравствуй», в них — знак немилости, и зов, п «не за что», и «благодарствуй»…О Тийю! В слове том слегка будто посвистывает что-то, в нем явственны акцент стекла разбитого н птичья нота.Чтоб «Тийю» молвить, по утрам мы все протягивали губы. Как в балагане — тарарам, в том имени — звонки и трубы.О слово «Тийю»! Им одним, единственно знакомым словом, прощался я с лицом твоим и с берегом твоим сосновым.Тийю! (Как голова седа!) Тийю! (Не плачь, какая польза!) Тийю! (Прощай!) Тийю (Всегда!) Как скоро все это… как поздно…