Весенняя пиковая дама
Зимний Германн поставил Жизнь на карту свою,— Мы играем без правил, Как в неравном бою.
Тридцать первого марта Карты сами сдаем. Снега черная карта Бита красным тузом.
Германн дернул за ворот И крючки оборвал, И свалился на город Воробьиный обвал,
И ножи конькобежец Зашвырнул под кровать, Начал лед-громовержец На реке баловать.
Охмелев от азарта, Мечет масти квартал, А игральные карты Сроду в руки не брал.
Похожие по настроению
Дансинг-гёрл
Александр Николаевич Вертинский
Это бред. Это сон. Это снится… Это прошлого сладкий дурман. Это Юности Белая Птица, Улетевшая в серый туман… Вы в гимназии. Церковь. Суббота. Хор так звонко, весенне поет… Вы уже влюблены, и кого-то Ваше сердце взволнованно ждет. И когда золотые лампады Кто-то гасит усталой рукой, От высокой церковной ограды Он один провожает домой. И весной и любовью волнуем, Ваши руки холодные жмет. О, как сладко отдать поцелуям Свой застенчивый девичий рот! А потом у разлапистой ели, Убежав с бокового крыльца, С ним качаться в саду на качели — Без конца, без конца, без конца… Это бред! Это сон! Это снится! Это юности сладкий обман! Это лучшая в книге страница, Начинавшая жизни роман! Дни бегут все быстрей и короче, И уже в кабаках пятый год С иностранцами целые ночи Вы танцуете пьяный фокстрот. Беспокойные жадные руки И насмешка презрительных губ, А оркестром раздавлены,- звуки Выползают, как змеи, из труб. В барабан свое сердце засунуть — Пусть его растерзает фокстрот! О, как бешено хочется плюнуть В этот нагло смеющийся рот! И под дикий напев людоедов, С деревянною маской лица, Вы качаетесь в ритме соседа Без конца, без конца, без конца… Это бред! Это сон! Это снится! Это чей-то жестокий обман! Это Вам подменили страницы И испортили нежный роман!
Пир
Андрей Белый
С. А. ПоляковуПроходят толпы с фабрик прочь. Отхлынули в пустые дали. Над толпами знамена в ночь Кровавою волной взлетали.Мы ехали. Юна, свежа, Плеснула перьями красотка. А пуля плакала, визжа, Над одинокою пролеткой.Нас обжигал златистый хмель Отравленной своей усладой. И сыпалась — вон там — шрапнель Над рухнувшею баррикадой.В «Aquarium’е» с ней шутил Я легкомысленно и метко. Свой профиль теневой склонил Над сумасшедшею рулеткой,Меж пальцев задрожавших взяв Благоуханную сигару, Взволнованно к груди прижав Вдруг зарыдавшую гитару.Вокруг широкого стола, Где бражничали в тесной куче, Венгерка юная плыла, Отдавшись огненной качуче.Из-под атласных, темных вежд Очей метался пламень жгучий; Плыла: — и легкий шелк одежд За ней летел багряной тучей.Не дрогнул юный офицер, Сердито в пол палаш ударив, Как из раздернутых портьер Лизнул нас сноп кровавых зарев.К столу припав, заплакал я, Провидя перст судьбы железной: «Ликуйте, пьяные друзья, Над распахнувшеюся бездной.Луч солнечный ужо взойдет; Со знаменем пройдет рабочий: Безумие нас заметет — В тяжелой, в безысходной ночи.Заутра брызнет пулемет Там в сотни возмущенных грудей; Чугунный грохот изольет, Рыдая, злая пасть орудий.Метелицы же рев глухой Нас мертвенною пляской свяжет,- Заутра саван ледяной, Виясь, над мертвецами ляжет, Друзья мои…»И банк метал В разгаре пьяного азарта; И сторублевики бросал; И сыпалась за картой карта.И, проигравшийся игрок, Я встал: неуязвимо строгий, Плясал безумный кэк-уок, Под потолок кидая ноги.Суровым отблеском покрыв, Печалью мертвенной и блеклой На лицах гаснущих застыв, Влилось сквозь матовые стекла —Рассвета мертвое пятно. День мертвенно глядел и робко. И гуще пенилось вино, И щелкало взлетевшей пробкой.
Весна (Уж оттепельный меркнет день)
Андрей Белый
Уж оттепельный меркнет день. Уж синяя на снеге тень. Как прежде, у окна вдвоем Попыхиваем огоньком. Мгла пепельный свой сеет свет. Уехала она… Но нет — Не примиренье, не забвенье В успокоенье чую я. Из зеркала, грустя, отображенье — Из зеркала кивает на меня. И полосы багровые огня, И отблески далекие селенья, — Истома улетающего дня… Рояль… Ревнивое забвенье. Я говорю себе: «Друг, взор полуживой закрои: Печален кругозор сырой, Печален снеговой простор, И снеговой сосновый бор, И каркающий в небе грач, И крыши отсыревших дач, И станционный огонек, И плачущий вдали рожок…»
Зимой
Арсений Александрович Тарковский
Куда меня ведет подруга — Моя судьба, моя судьба? Бредем, теряя кромку круга И спотыкаясь о гроба.Не видно месяца над нами, В сугробах вязнут костыли, И души белыми глазами Глядят вослед поверх земли.Ты помнишь ли, скажи, старуха, Как проходили мы с тобой Под этой каменной стеной Зимой студеной, в час ночной, Давным-давно, и так же глухо, Вполголоса и в четверть слуха, Гудело эхо за спиной?
Весенняя пикова дама
Арсений Александрович Тарковский
Зимний Германн поставил Жизнь на карту свою,— Мы играем без правил, Как в неравном бою.Тридцать первого марта Карты сами сдаем. Снега черная карта Бита красным тузом.Германн дернул за ворот И крючки оборвал, И свалился на город Воробьиный обвал,И ножи конькобежец Зашвырнул под кровать, Начал лед-громовержец На реке баловать.Охмелев от азарта, Мечет масти квартал, А игральные карты Сроду в руки не брал.
Зима
Борис Леонидович Пастернак
Прижимаюсь щекою к воронке Завитой, как улитка, зимы. «По местам, кто не хочет — к сторонке!» Шумы-шорохи, гром кутерьмы.«Значит — в «море волнуется»? в повесть, Завивающуюся жгутом, Где вступают в черед, не готовясь? Значит — в жизнь? Значит — в повесть о том,Как нечаян конец? Об уморе, Смехе, сутолоке, беготне? Значит — вправду волнуется море И стихает, не справясь о дне?»Это раковины ли гуденье? Пересуды ли комнат-тихонь? Со своей ли поссорившись тенью, Громыхает заслонкой огонь?Поднимаются вздохи отдушин И осматриваются — и в плач. Черным храпом карет перекушен, В белом облаке скачет лихач.И невыполотые заносы На оконный ползут парапет. За стаканчиками купороса Ничего не бывало и нет.
Зима приближается
Борис Леонидович Пастернак
Зима приближается. Сызнова Какой-нибудь угол медвежий Под слезы ребенка капризного Исчезнет в грязи непроезжей. Домишки в озерах очутятся, Над ними закурятся трубы. В холодных объятьях распутицы Сойдутся к огню жизнелюбы. Обители севера строгого, Накрытые небом, как крышей! На вас, захолустные логова, Написано: сим победиши. Люблю вас, далекие пристани В провинции или деревне. Чем книга чернее и листанней, Тем прелесть ее задушевней. Обозы тяжелые двигая, Раскинувши нив алфавиты, Вы с детства любимою книгою Как бы посредине открыты. И вдруг она пишется заново Ближайшею первой метелью, Вся в росчерках полоза санного И белая, как рукоделье. Октябрь серебристо-ореховый. Блеск заморозков оловянный. Осенние сумерки Чехова, Чайковского и Левитана.
Играй целый вечер
Игорь Северянин
Сыграй мне из «Пиковой дамы», Едва ль не больнейшей из опер, Столь трогательной в этой самой Рассудочно-черствой Европе… Сначала сыграй мне вступленье, Единственное в своем роде, Где чуть ли не до преступленья Мечта человека доводит… Мечта! ты отринута миром… Сестра твоя — Страсть — в осмеяньи… И сердцу, заплывшему жиром, Не ведать безумства желаний… О, все, что ты помнишь, что знаешь, Играй мне, играй в этот вечер: У моря и в северном мае Чайковский особо сердечен…
Игра
Николай Николаевич Асеев
За картой убившие карту, всё, чем была юность светла, вы думали: к первому марту я всё проиграю — дотла. Вы думали: в вызове глупом я, жизнь записав на мелок, склонюсь над запахнувшим супом, над завтрашней парой чулок. Неправда! Я глупый, но хитрый. Я больше не стану считать! Я мокрою тряпкою вытру всю запись твою, нищета. Меня не заманишь ты в клерки, хоть сколько заплат ни расти, пусть все мои звезды померкли — я счет им не буду вести. Шептать мне вечно, чуть дыша, шаманье имя Иртыша. В сводящем челюсти ознобе склоняться к телу сонной Оби. А там — еще синеют снеги, светлейшие снега Онеги. Ах, кто, кроме меня, вечор им поведал бы печаль Печоры! Лишь мне в глаза сверкал, мелькал, тучнея тучами, Байкал. И, играя пеною на вале, чьи мне сердце волны волновали? Чьи мне воды губы целовали? И вот на губах моих — пена и соль, и входит волненье, и падает боль, играть мне словами с тобою позволь!
Каток
Валентин Петрович Катаев
Готов! Навылет! Сорок жара! Волненье, глупые вопросы. Я так и знал, она отыщется, Заявится на рождестве. Из собственного портсигара Ворую ночью папиросы. Боюсь окна и спички-сыщицы, Боюсь пойматься в воровстве.Я так и знал, что жизнь нарежется Когда-нибудь и на кого-нибудь. Я так и знал, Что косы косами, А камень ляжет в должный срок. За мной! В атаку, конькобежцы! Раскраивайте звезды по небу, Пускай «норвежками» раскосыми Исполосован в свист каток!Несется каруселью обморок, И центр меняется в лице. Над Чистыми и Патриаршими Фаланги шарфов взяты в плен. – Позвольте, я возьму вас об руку, Ура! Мы в огненном кольце!Громите фланг. Воруйте маршами Без исключенья всех Елен!
Другие стихи этого автора
Всего: 158Эвридика
Арсений Александрович Тарковский
У человека тело Одно, как одиночка. Душе осточертела Сплошная оболочка С ушами и глазами Величиной в пятак И кожей — шрам на шраме, Надетой на костяк. Летит сквозь роговицу В небесную криницу, На ледяную спицу, На птичью колесницу И слышит сквозь решетку Живой тюрьмы своей Лесов и нив трещотку, Трубу семи морей. Душе грешно без тела, Как телу без сорочки, — Ни помысла, ни дела, Ни замысла, ни строчки. Загадка без разгадки: Кто возвратится вспять, Сплясав на той площадке, Где некому плясать? И снится мне другая Душа, в другой одежде: Горит, перебегая От робости к надежде, Огнем, как спирт, без тени Уходит по земле, На память гроздь сирени Оставив на столе. Дитя, беги, не сетуй Над Эвридикой бедной И палочкой по свету Гони свой обруч медный, Пока хоть в четверть слуха В ответ на каждый шаг И весело и сухо Земля шумит в ушах.
Вечерний, сизокрылый
Арсений Александрович Тарковский
Вечерний, сизокрылый, Благословенный свет! Я словно из могилы Смотрю тебе вослед. Благодарю за каждый Глоток воды живой, В часы последней жажды Подаренный тобой, За каждое движенье Твоих прохладных рук, За то, что утешенья Не нахожу вокруг, За то, что ты надежды Уводишь, уходя, И ткань твоей одежды Из ветра и дождя.
Ода
Арсений Александрович Тарковский
Подложи мне под голову руку И восставь меня, как до зари Подымала на счастье и муку, И опять к высоте привари, Чтобы пламя твое ледяное Синей солью стекало со лба И внизу, как с горы, предо мною Шевелились леса и хлеба, Чтобы кровь из-под стоп, как с предгорий, Жарким деревом вниз головой, Каждой веткой ударилась в море И несла корабли по кривой. Чтобы вызов твой ранний сначала Прозвучал и в горах не затих. Ты в созвездья других превращала. Я и сам из преданий твоих.
Стань самим собой
Арсений Александрович Тарковский
Когда тебе придется туго, Найдешь и сто рублей и друга. Себя найти куда трудней, Чем друга или сто рублей. Ты вывернешься наизнанку, Себя обшаришь спозаранку, В одно смешаешь явь и сны, Увидишь мир со стороны. И все и всех найдешь в порядке. А ты — как ряженый на святки — Играешь в прятки сам с собой, С твоим искусством и судьбой. В чужом костюме ходит Гамлет И кое-что про что-то мямлит, — Он хочет Моиси играть, А не врагов отца карать. Из миллиона вероятий Тебе одно придется кстати, Но не дается, как назло Твое заветное число. Загородил полнеба гений, Не по тебе его ступени, Но даже под его стопой Ты должен стать самим собой. Найдешь и у пророка слово, Но слово лучше у немого, И ярче краска у слепца, Когда отыскан угол зренья И ты при вспышке озаренья Собой угадан до конца.
Соберемся понемногу
Арсений Александрович Тарковский
Соберемся понемногу, Поцелуем мертвый лоб, Вместе выйдем на дорогу, Понесем сосновый гроб.Есть обычай: вдоль заборов И затворов на пути Без кадил, молитв и хоров Гроб по улицам нести.Я креста тебе не ставлю, Древних песен не пою, Не прославлю, не ославлю Душу бедную твою.Для чего мне теплить свечи, Петь у гроба твоего? Ты не слышишь нашей речи И не помнишь ничего.Только слышишь — легче дыма И безмолвней трав земных В холоде земли родимой Тяжесть нежных век своих.
Сны
Арсений Александрович Тарковский
Садится ночь на подоконник, Очки волшебные надев, И длинный вавилонский сонник, Как жрец, читает нараспев. Уходят вверх ее ступени, Но нет перил над пустотой, Где судят тени, как на сцене, Иноязычный разум твой. Ни смысла, ни числа, ни меры. А судьи кто? И в чем твой грех? Мы вышли из одной пещеры, И клинопись одна на всех. Явь от потопа до Эвклида Мы досмотреть обречены. Отдай — что взял; что видел — выдай! Тебя зовут твои сыны. И ты на чьем-нибудь пороге Найдешь когда-нибудь приют, Пока быки бредут, как боги, Боками трутся на дороге И жвачку времени жуют.
Снова я на чужом языке
Арсений Александрович Тарковский
Снова я на чужом языке Пересуды какие-то слышу,- То ли это плоты на реке, То ли падают листья на крышу.Осень, видно, и впрямь хороша. То ли это она колобродит, То ли злая живая душа Разговоры с собою заводит,То ли сам я к себе не привык… Плыть бы мне до чужих понизовий, Петь бы мне, как поет плотовщик,- Побольней, потемней, победовей,На плоту натянуть дождевик, Петь бы, шапку надвинув на брови, Как поет на реке плотовщик О своей невозвратной любови.
Снежная ночь в Вене
Арсений Александрович Тарковский
Ты безумна, Изора, безумна и зла, Ты кому подарила свой перстень с отравой И за дверью трактирной тихонько ждала: Моцарт, пей, не тужи, смерть в союзе со славой. Ах, Изора, глаза у тебя хороши И черней твоей черной и горькой души. Смерть позорна, как страсть. Подожди, уже скоро, Ничего, он сейчас задохнется, Изора. Так лети же, снегов не касаясь стопой: Есть кому еще уши залить глухотой И глаза слепотой, есть еще голодуха, Госпитальный фонарь и сиделка-старуха.
Словарь
Арсений Александрович Тарковский
Я ветвь меньшая от ствола России, Я плоть ее, и до листвы моей Доходят жилы влажные, стальные, Льняные, кровяные, костяные, Прямые продолжения корней. Есть высоты властительная тяга, И потому бессмертен я, пока Течет по жилам — боль моя и благо — Ключей подземных ледяная влага, Все эр и эль святого языка. Я призван к жизни кровью всех рождений И всех смертей, я жил во времена, Когда народа безымянный гений Немую плоть предметов и явлений Одушевлял, даруя имена. Его словарь открыт во всю страницу, От облаков до глубины земной. — Разумной речи научить синицу И лист единый заронить в криницу, Зеленый, рдяный, ржавый, золотой…
Синицы
Арсений Александрович Тарковский
В снегу, под небом синим, а меж ветвей — зеленым, Стояли мы и ждали подарка на дорожке. Синицы полетели с неизъяснимым звоном, Как в греческой кофейне серебряные ложки.Могло бы показаться, что там невесть откуда Идет морская синька на белый камень мола, И вдруг из рук служанки под стол летит посуда, И ложки подбирает, бранясь, хозяин с пола.
Сверчок
Арсений Александрович Тарковский
Если правду сказать, я по крови — домашний сверчок, Заповедную песню пою над печною золой, И один для меня приготовит крутой кипяток, А другой для меня приготовит шесток Золотой. Путешественник вспомнит мой голос в далеком краю, Даже если меня променяет на знойных цикад. Сам не знаю, кто выстругал бедную скрипку мою, Знаю только, что песнями я, как цикада, богат. Сколько русских согласных в полночном моем языке, Сколько я поговорок сложил в коробок лубяной, Чтобы шарили дети в моем лубяном коробке, В старой скрипке запечной с единственной медной струной. Ты не слышишь меня, голос мой — как часы за стеной, А прислушайся только — и я поведу за собой, Я весь дом подыму: просыпайтесь, я сторож ночной! И заречье твое отзовется сигнальной трубой.
Был домик в три оконца
Арсений Александрович Тарковский
Был домик в три оконца В такой окрашен цвет, Что даже в спектре солнца Такого цвета нет.Он был еще спектральней, Зеленый до того, Что я в окошко спальни Молился на него.Я верил, что из рая, Как самый лучший сон, Оттенка не меняя, Переместился он.Поныне домик чудный, Чудесный и чудной, Зеленый, изумрудный, Стоит передо мной.И ставни затворяли, Но иногда и днем На чем-то в нем играли, И что-то пели в нем,А ночью на крылечке Прощались и впотьмах Затепливали свечки В бумажных фонарях.