Беженец
Не пожалела на дорогу соли, Так насолила, что свела с ума. Горишь, святая камская зима, А я живу один, как ветер в поле.
Скупишься, мать, дала бы хлеба, что ли, Полны ядреным снегом закрома, Бери да ешь. Тяжка моя сума; Полпуда горя и ломоть недоли.
Я ноги отморожу на ветру, Я беженец, я никому не нужен, Тебе-то все равно, а я умру.
Что делать мне среди твоих жемчужин И кованного стужей серебра На черной Каме, ночью, без костра?
Похожие по настроению
Я забыл, я бежал
Андрей Белый
Я забыл. Я бежал. Я на воле. Бледным ливнем туманится даль. Одинокое, бедное поле, Сиротливо простертое вдаль.Не страшна ни печаль, ни тоска мне: Как терзали — я падал в крови: Многодробные, тяжкие камни Разбивали о кости мои.Восхожу в непогоде недоброй Я лицом, просиявшим как день. Пусть дробят приовражные ребра Мою черную, легкую тень!Пусть в колючих, бичующих прутьях Изодрались одежды мои. Почивают на жалких лоскутьях Поцелуи холодной зари.Над простором плету, неподвижен, Из колючей крапивы венок. От далеких поникнувших хижин Подымается тусклый дымок.Ветер, плачущий брат мой,— здесь тихо. Ты пролей на меня свою сонь. Исступленно сухая гречиха Мечет под ноги яркий огонь.
Бегство (Шоссейная вьется дорога)
Андрей Белый
Шоссейная вьется дорога. По ней я украдкой пошел. Вон мертвые стены острога, Высокий, слепой частокол. А ветер обшарит кустарник. Просвистнет вдогонку за мной. Колючий, колючий татарник Протреплет рукой ледяной. Тоскливо провьётся по полю; Так сиверко в уши поет. И сердце прославит неволю Пространств и холодных высот. Я помню: поймали, прогнали — Вдоль улиц прогнали на суд. Босые мальчишки кричали: «Ведут — арестанта ведут». Усталые ноги ослабли, Запутались в серый халат. Качались блиставшие сабли Угрюмо молчавших солдат; Песчанистой пыли потоки, Взвивая сухие столбы, Кидались на бритью щеки, На мертвые, бледные лбы. Как шли переулком горбатым, Глядел, пробегая, в песок Знакомый лицом виноватым, Надвинув на лоб котелок. В тюрьму засадили. Я днями Лежал и глядел в потолок… Темнеет. Засыпан огнями За мной вдалеке городок. Ночь кинулась птицею черной На отсветы зорь золотых. Песчаника круглые зерна Зияют на нивах пустых. Я тенью ночной завернулся. На землю сырую пал ниц. Безжизненно в небо уткнулся Церковный серебряный шпиц. И ветел старинные палки; И галки, — вот там, и вот здесь; Подгорные, длинные балки: Пустынная, торная весь. Сердитая черная туча. Тревожная мысль о былом. Камней придорожная куча, Покрытая белым крестом: С цигаркой в зубах среди колец Табачных в просторе равнин, Над нею склонил богомолец Клоки поседевших седин. Россия, увидишь и любишь Твой злой полевой небосклон. «Зачем ты, безумная, губишь», — Гармоники жалобный стон; Как смотрится в душу сурово Мне снова багровая даль! Страна моя хмурая, снова Тебя ли я вижу, тебя ль?! Но слышу, бездомный скиталец, Погони далекую рысь, Как в далях шлагбаум свой палец Приподнял в холодную высь.
Бежецк
Анна Андреевна Ахматова
Там белые церкви и звонкий, светящийся лед, Там милого сына цветут васильковые очи. Над городом древним алмазные русские ночи И серп поднебесный желтее, чем липовый мед. Там вьюги сухие взлетают с заречных полей, И люди, как ангелы. Божьему Празднику рады, Прибрали светлицу, зажгли у киота лампады, И Книга Благая лежит на дубовом столе. Там строгая память, такая скупая теперь, Свои терема мне открыла с глубоким поклоном; Но я не вошла, я захлопнула страшную дверь; И город был полон веселым рождественским звоном.
Немецкий автоматчик подстрелит на дороге…
Арсений Александрович Тарковский
Немецкий автоматчик подстрелит на дороге, Осколком ли фугаски перешибут мне ноги, В живот ли пулю влепит эсесовец-мальчишка, Но все равно мне будет на этом фронте крышка. И буду я разутый, без имени и славы Замерзшими глазами смотреть на снег кровавый.
Хорошо мне в теплушке…
Арсений Александрович Тарковский
Хорошо мне в теплушке, Тут бы век вековать,— Сумка вместо подушки, И на дождь наплевать. Мне бы ехать с бойцами, Грызть бы мне сухари, Петь да спать бы ночами От зари до зари, У вокзалов разбитых Брать крутой кипяток — Бездомовный напиток — В жестяной котелок. Мне б из этого рая Никуда не глядеть, С темнотой засыпая, Ничего не хотеть — Ни дороги попятной, Разоренной войной, Ни туда, ни обратно, Ни на фронт, ни домой,— Но торопит, рыдая, Песня стольких разлук, Жизнь моя кочевая, Твой скрежещущий стук.
Поэза для беженцев
Игорь Северянин
В этой маленькой русской колонии, Здесь спасающей от беззаконий Свои бренные дух и тела, Интересы такие мизерные, Чувства подленькие, лицемерные, Ищут все лишь еды и тепла. Все едят — это очень естественно, И тепло в наше время существенно — С этим спорить не будет никто. Но ведь, кроме запросов желудочных И телесных, есть ряд мозгогрудочных, Кроме завтраков, дров и пальто. Есть театр, есть стихи, есть симфонии. Есть картины, и, если в Эстонии Ничего нет такого для вас, Соотечественники слишком русские, Виноваты вы сами, столь узкие, Что теряете ухо и глаз. Если здесь, в деревушке, подобного Ничего не найти, кроме сдобного Хлеба, можно давать вечера Музыкально-поэзо-вокальные, Можно пьесы поставить лояльные И, пожалуй, плясать до утра. Можно вслух проштудировать Гоголя (Ах, сознайтесь, читали вы много ли Из него в своей жизни, друзья!..). Можно что-нибудь взять из Некрасова, Путешествие взять Гаттерасово, Если Нитцше, допустим, нельзя… Но куда вам такие занятия, Вызывающие лишь проклятия, — Лучше карты, еда и разврат! Лучше сплетни, интриги и жалобы, Что давно-де войскам не мешало бы Взять для ваших удобств Петроград!..
Переселенцами…
Марина Ивановна Цветаева
Переселенцами — В какой Нью-Йорк? Вражду вселенскую Взвалив на горб — Ведь и медведи мы! Ведь и татары мы! Вшами изъедены Идём — с пожарами! Покамест — в долг ещё! А там, из тьмы — Сонмы и полчища Таких, как мы. Полураскосая Стальная щель. Дикими космами От плеч — метель. — Во имя Господа! Во имя Разума! — Ведь и короста мы, Ведь и проказа мы! Волчьими искрами Сквозь вьюжный мех — Звезда российская: Противу всех! Отцеубийцами — В какую дичь? Не ошибиться бы, Вселенский бич! «Люд земледельческий, Вставай с постелею!» И вот с расстрельщиком Бредёт расстрелянный, И дружной папертью, — Рвань к голытьбе: «Мир белоскатертный! Ужо тебе!»
Я шагал по земле, было зябко в душе…
Роберт Иванович Рождественский
Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест. Я тащил на усталой спине свой единственный крест. Было холодно так, что во рту замерзали слова. И тогда я решил этот крест расколоть на дрова. И разжег я костер на снегу. И стоял. И смотрел, как мой крест одинокий удивленно и тихо горел... А потом зашагал я опять среди черных полей. Нет креста за спиной... Без него мне еще тяжелей.
Беглец
Владимир Бенедиктов
От грусти-злодейки, от черного горя В волненье бежал я до Черного моря И воздух в пути рассекал как стрела, Злодейка догнать беглеца не могла. Домчался я, стали у берега кони, Зачуяло сердце опасность погони… Вот, кажется, близко, настигнет, найдет И грудь мою снова змеей перевьет. Где скроюсь я? Нет здесь дубов-великанов, И тени негусты олив и каштанов. Где скроюсь, когда после яркого дня Так ярко луна озаряет меня; Когда, очарованный ночи картиной, Бессонный, в тиши, над прибрежной стремниной Влачу я мечтой упоенную лень И, малый, бросаю огромную тень? Где скроюсь? Томленьем полуденным полный, Уйду ль погрузиться в соленые волны? Тоска меня сыщет, и в море она Поднимется мутью с песчаного дна. Пущусь ли чрез море? — На бреге Тавриды Она меня встретит, узнает, займет И больно в глубоких объятьях сожмет. Страшусь… Но доселе ехидны сердечной Не чувствуя жала, свободный, беспечный, Смотрю я на южный лазоревый свод, На лоно широко раскинутых вод И, в очи небес устремив свои очи, Пью сладостный воздух серебряной ночи .. Зачем тебе гнаться, злодейка, за мной? Помедли, беглец возвратится домой. Постой, пред тобою минутный изменник, Приду к тебе сам я -и снова твой пленник, В груди моей светлого юга красу Как новую пищу тебе принесу И с новою в сердце скопившейся силой Проснусь для страданья, для песни унылой. А ныне, забывший и песни и грусть, Стою, беззаботный, на бреге Эвксина, Смотрю на волнистую грудь исполина И волн его говор твержу наизусть.
Побег на рывок
Владимир Семенович Высоцкий
Был побег «на рывок» — Наглый, глупый, дневной: Вологодского — с ног, И — вперёд головой. И запрыгали двое, В такт сопя на бегу, На виду у конвоя Да по пояс в снегу. Положен строй в порядке образцовом, И взвыла «Дружба» — старая пила, И осенили знаменьем свинцовым С очухавшихся вышек три ствола. Все лежали плашмя — В снег уткнули носы, А за нами двумя — Бесноватые псы. Девять граммов горячие, Как вам тесно в стволах! Мы на мушках корячились, Словно как на колах. Нам — добежать до берега, до цели, Но свыше, с вышек, всё предрешено: Там у стрелков мы дрыгались в прицеле — Умора просто, до чего смешно. Вот бы мне посмотреть, С кем отправился в путь, С кем рискнул помереть, С кем затеял рискнуть! Где-то виделись будто… Чуть очухался я — Прохрипел: «Как зовут-то?» И «Какая статья?» Но поздно — зачеркнули его пули: Крестом — в затылок, пояс, два плеча. А я бежал и думал: «Добегу ли?» — И даже не заметил сгоряча. Я к нему, чудаку: Почему, мол, отстал? Ну а он — на боку И мозги распластал. Пробрало! — телогрейка Аж просохла на мне: Лихо бьёт трёхлинейка — Прямо как на войне! Как за грудки, держался я за камни: Когда собаки близко — не беги! Псы покропили землю языками — И разбрелись, слизав его мозги. Приподнялся и я, Белый свет стервеня, И гляжу — «кумовья» Поджидают меня. Пнули труп: «Сдох, скотина! Нету проку с него: За поимку — полтина, А за смерть — ничего». И мы прошли гуськом перед бригадой, Потом — за вахту, отряхнувши снег: Они обратно в зону — за наградой, А я — за новым сроком за побег. Я сначала грубил, А потом перестал. Целый взвод меня бил — Аж два раза устал. Зря пугают тем светом, Тут — с дубьём, там — с кнутом: Врежут там — я на этом, Врежут здесь — я на том. Я гордость под исподнее упрятал — Видал, как пятки лижут гордецы; Пошёл лизать я раны в «лизолятор», Не зализал — и вот они, рубцы. Надо б нам вдоль реки (Он был тоже не слаб!), Чтоб людям — не с руки, Чтоб собакам — не с лап!.. Вот и сказке конец: Зверь бежал на ловца — Снёс, как срезал, ловец Беглецу пол-лица. …Всё взято в трубы, перекрыты краны… Ночами только воют и скулят, Что надо, надо сыпать соль на раны: Чтоб лучше помнить — пусть они болят!
Другие стихи этого автора
Всего: 158Эвридика
Арсений Александрович Тарковский
У человека тело Одно, как одиночка. Душе осточертела Сплошная оболочка С ушами и глазами Величиной в пятак И кожей — шрам на шраме, Надетой на костяк. Летит сквозь роговицу В небесную криницу, На ледяную спицу, На птичью колесницу И слышит сквозь решетку Живой тюрьмы своей Лесов и нив трещотку, Трубу семи морей. Душе грешно без тела, Как телу без сорочки, — Ни помысла, ни дела, Ни замысла, ни строчки. Загадка без разгадки: Кто возвратится вспять, Сплясав на той площадке, Где некому плясать? И снится мне другая Душа, в другой одежде: Горит, перебегая От робости к надежде, Огнем, как спирт, без тени Уходит по земле, На память гроздь сирени Оставив на столе. Дитя, беги, не сетуй Над Эвридикой бедной И палочкой по свету Гони свой обруч медный, Пока хоть в четверть слуха В ответ на каждый шаг И весело и сухо Земля шумит в ушах.
Вечерний, сизокрылый
Арсений Александрович Тарковский
Вечерний, сизокрылый, Благословенный свет! Я словно из могилы Смотрю тебе вослед. Благодарю за каждый Глоток воды живой, В часы последней жажды Подаренный тобой, За каждое движенье Твоих прохладных рук, За то, что утешенья Не нахожу вокруг, За то, что ты надежды Уводишь, уходя, И ткань твоей одежды Из ветра и дождя.
Ода
Арсений Александрович Тарковский
Подложи мне под голову руку И восставь меня, как до зари Подымала на счастье и муку, И опять к высоте привари, Чтобы пламя твое ледяное Синей солью стекало со лба И внизу, как с горы, предо мною Шевелились леса и хлеба, Чтобы кровь из-под стоп, как с предгорий, Жарким деревом вниз головой, Каждой веткой ударилась в море И несла корабли по кривой. Чтобы вызов твой ранний сначала Прозвучал и в горах не затих. Ты в созвездья других превращала. Я и сам из преданий твоих.
Стань самим собой
Арсений Александрович Тарковский
Когда тебе придется туго, Найдешь и сто рублей и друга. Себя найти куда трудней, Чем друга или сто рублей. Ты вывернешься наизнанку, Себя обшаришь спозаранку, В одно смешаешь явь и сны, Увидишь мир со стороны. И все и всех найдешь в порядке. А ты — как ряженый на святки — Играешь в прятки сам с собой, С твоим искусством и судьбой. В чужом костюме ходит Гамлет И кое-что про что-то мямлит, — Он хочет Моиси играть, А не врагов отца карать. Из миллиона вероятий Тебе одно придется кстати, Но не дается, как назло Твое заветное число. Загородил полнеба гений, Не по тебе его ступени, Но даже под его стопой Ты должен стать самим собой. Найдешь и у пророка слово, Но слово лучше у немого, И ярче краска у слепца, Когда отыскан угол зренья И ты при вспышке озаренья Собой угадан до конца.
Соберемся понемногу
Арсений Александрович Тарковский
Соберемся понемногу, Поцелуем мертвый лоб, Вместе выйдем на дорогу, Понесем сосновый гроб.Есть обычай: вдоль заборов И затворов на пути Без кадил, молитв и хоров Гроб по улицам нести.Я креста тебе не ставлю, Древних песен не пою, Не прославлю, не ославлю Душу бедную твою.Для чего мне теплить свечи, Петь у гроба твоего? Ты не слышишь нашей речи И не помнишь ничего.Только слышишь — легче дыма И безмолвней трав земных В холоде земли родимой Тяжесть нежных век своих.
Сны
Арсений Александрович Тарковский
Садится ночь на подоконник, Очки волшебные надев, И длинный вавилонский сонник, Как жрец, читает нараспев. Уходят вверх ее ступени, Но нет перил над пустотой, Где судят тени, как на сцене, Иноязычный разум твой. Ни смысла, ни числа, ни меры. А судьи кто? И в чем твой грех? Мы вышли из одной пещеры, И клинопись одна на всех. Явь от потопа до Эвклида Мы досмотреть обречены. Отдай — что взял; что видел — выдай! Тебя зовут твои сыны. И ты на чьем-нибудь пороге Найдешь когда-нибудь приют, Пока быки бредут, как боги, Боками трутся на дороге И жвачку времени жуют.
Снова я на чужом языке
Арсений Александрович Тарковский
Снова я на чужом языке Пересуды какие-то слышу,- То ли это плоты на реке, То ли падают листья на крышу.Осень, видно, и впрямь хороша. То ли это она колобродит, То ли злая живая душа Разговоры с собою заводит,То ли сам я к себе не привык… Плыть бы мне до чужих понизовий, Петь бы мне, как поет плотовщик,- Побольней, потемней, победовей,На плоту натянуть дождевик, Петь бы, шапку надвинув на брови, Как поет на реке плотовщик О своей невозвратной любови.
Снежная ночь в Вене
Арсений Александрович Тарковский
Ты безумна, Изора, безумна и зла, Ты кому подарила свой перстень с отравой И за дверью трактирной тихонько ждала: Моцарт, пей, не тужи, смерть в союзе со славой. Ах, Изора, глаза у тебя хороши И черней твоей черной и горькой души. Смерть позорна, как страсть. Подожди, уже скоро, Ничего, он сейчас задохнется, Изора. Так лети же, снегов не касаясь стопой: Есть кому еще уши залить глухотой И глаза слепотой, есть еще голодуха, Госпитальный фонарь и сиделка-старуха.
Словарь
Арсений Александрович Тарковский
Я ветвь меньшая от ствола России, Я плоть ее, и до листвы моей Доходят жилы влажные, стальные, Льняные, кровяные, костяные, Прямые продолжения корней. Есть высоты властительная тяга, И потому бессмертен я, пока Течет по жилам — боль моя и благо — Ключей подземных ледяная влага, Все эр и эль святого языка. Я призван к жизни кровью всех рождений И всех смертей, я жил во времена, Когда народа безымянный гений Немую плоть предметов и явлений Одушевлял, даруя имена. Его словарь открыт во всю страницу, От облаков до глубины земной. — Разумной речи научить синицу И лист единый заронить в криницу, Зеленый, рдяный, ржавый, золотой…
Синицы
Арсений Александрович Тарковский
В снегу, под небом синим, а меж ветвей — зеленым, Стояли мы и ждали подарка на дорожке. Синицы полетели с неизъяснимым звоном, Как в греческой кофейне серебряные ложки.Могло бы показаться, что там невесть откуда Идет морская синька на белый камень мола, И вдруг из рук служанки под стол летит посуда, И ложки подбирает, бранясь, хозяин с пола.
Сверчок
Арсений Александрович Тарковский
Если правду сказать, я по крови — домашний сверчок, Заповедную песню пою над печною золой, И один для меня приготовит крутой кипяток, А другой для меня приготовит шесток Золотой. Путешественник вспомнит мой голос в далеком краю, Даже если меня променяет на знойных цикад. Сам не знаю, кто выстругал бедную скрипку мою, Знаю только, что песнями я, как цикада, богат. Сколько русских согласных в полночном моем языке, Сколько я поговорок сложил в коробок лубяной, Чтобы шарили дети в моем лубяном коробке, В старой скрипке запечной с единственной медной струной. Ты не слышишь меня, голос мой — как часы за стеной, А прислушайся только — и я поведу за собой, Я весь дом подыму: просыпайтесь, я сторож ночной! И заречье твое отзовется сигнальной трубой.
Был домик в три оконца
Арсений Александрович Тарковский
Был домик в три оконца В такой окрашен цвет, Что даже в спектре солнца Такого цвета нет.Он был еще спектральней, Зеленый до того, Что я в окошко спальни Молился на него.Я верил, что из рая, Как самый лучший сон, Оттенка не меняя, Переместился он.Поныне домик чудный, Чудесный и чудной, Зеленый, изумрудный, Стоит передо мной.И ставни затворяли, Но иногда и днем На чем-то в нем играли, И что-то пели в нем,А ночью на крылечке Прощались и впотьмах Затепливали свечки В бумажных фонарях.