Крылову (Уж не тот поэт беспечный)
Уж не тот поэт беспечный, Товарищ резвых светлых дней, Когда Эрот и Бассарей Мне говорили: друг мы вечны! Пусть дни и годы скоротечны, Но мы с тобой — люби и пей! Они ушли, лета златые, Когда от чаши круговой Эрот, хариты молодые И смехи шумною толпой Меня влекли к ногам Эльвиры. Крылов, в то время голос мой, Под звуки вдохновенной лиры, Непринужденно веселил Веселостью непринужденной. А ныне твой поэт, лишенный Неопытных, но смелых крил, Венком поблекшим украшенный, На землю бедную ступил, И опыт хладный заключил Его в жестокие объятья. В боязни Фебова проклятья Ленюся я стихи писать, Лишь иногда во дни ненастья Люблю о вёдре вспоминать И мной не ведомого счастья Поэтам-юношам желать.
Похожие по настроению
Дельвигу (Друг Дельвиг, мой парнасский брат)
Александр Сергеевич Пушкин
Друг Дельвиг, мой парнасский брат, Твоей я прозой был утешен, Но признаюсь, барон, я грешен: Стихам я больше был бы рад. Ты знаешь сам: в минувши годы Я на брегу парнасских вод Любил марать поэмы, оды, И даже зрел меня народ На кукольном театре моды. Бывало, что ни напишу, Все для иных не Русью пахнет; Об чем цензуру ни прошу, Ото всего Тимковский ахнет. Теперь едва, едва дышу! От воздержанья муза чахнет, И редко, редко с ней грешу. К неверной славе я хладею; И по привычке лишь одной Лениво волочусь за нею, Как муж за гордою женой. Я позабыл ее обеты, Одна свобода мой кумир, Но все люблю, мои поэты, Счастливый голос ваших лир. Так точно, позабыв сегодня Проказы младости своей, Глядит с улыбкой ваша сводня На шашни молодых «бл*дей».
К Дельвигу (Блажен, кто с юных лет увидел пред собою…)
Александр Сергеевич Пушкин
Блажен, кто с юных лет увидел пред собою Извивы темные двухолмной высоты, Кто жизни в тайный путь с невинною душою Пустился пленником мечты! Наперснику богов безвестны бури злые, Над ним их промысел, безмолвною порой Его баюкают Камены молодые И с перстом на устах хранят певца покой. Стыдливой Грации внимает он советы И, чувствуя в груди огонь еще младой, Восторженный поет на лире золотой. О Дельвиг! счастливы поэты!Мой друг, и я певец! и мой смиренный путь В цветах украсила богиня песнопенья, И мне в младую боги грудь Влияли пламень вдохновенья. В младенчестве моем я чувствовать умел, Всё жизнью вкруг меня дышало, Всё резвый ум обворожало. И первую черту я быстро пролетел. С какою тихою красою Минуты детства протекли; Хвала, о боги! вам, вы мощною рукою От ярых гроз мирских невинность отвели. Но всё прошло — и скрылись в темну даль Свобода, радость, восхищенье; Другим и юность наслажденье: Она мне мрачная печаль! Так рано зависти увидеть зрак кровавый И низкой клеветы во мгле сокрытый яд. Нет, нет! ни счастием, ни славой Не буду ослеплен. Пускай они манят На край погибели любимцев обольщенных. Исчез священный жар! Забвенью сладких песней дар И голос струн одушевленных! Во прах и лиру и венец! Пускай не будут знать, что некогда певец, Враждою, завистью на жертву обреченный, Погиб на утре лет. Как ранний на поляне цвет, Косой безвременно сраженный. И тихо проживу в безвестной тишине; Потомство грозное не вспомнит обо мне, И гроб несчастного, в пустыне мрачной, дикой, Забвенья порастет ползущей повиликой! 1817 г.
Златых кудрей приятная небрежность
Антон Антонович Дельвиг
Златых кудрей приятная небрежность, Небесных глаз мечтательный привет, Звук сладкий уст при слове даже нет Во мне родят любовь и безнадежность. На то ли мне послали боги нежность, Чтоб изнемог я в раннем цвете лет? Но я готов, я выпью чашу бед: Мне не страшна грядущего безбрежность! Не возвратить уже покоя вновь, Я позабыл свободной жизни сладость, Душа горит, но смолкла в сердце радость, Во мне кипит и холодеет кровь: Печаль ли ты, веселье ль ты, любовь? На смерть иль жизнь тебе я вверил младость?
Стихи о Дельвиге
Давид Самойлов
IДельвиг… Лень… Младая дева… Утро… Слабая метель… Выплывает из напева Детской елки канитель.Засыпай, окутан ленью. В окнах — снега белизна. Для труда и размышленья Старость грубая нужна.И к чему, на самом деле, Нам тревожить ход времен! Белокурые метели… Дельвиг… Дева… Сладкий сон… IIДве жизни не прожить. А эту, что дана, Не все равно — тянуть длиннее иль короче? Закуривай табак, налей себе вина, Поверь бессоннице и сочиняй полночи. Нет-нет, не зря хранится идеал, Принадлежащий поколенью!.. О Дельвиг, ты достиг такого ленью, Чего трудом не каждый достигал! И в этом, может быть, итог Почти полвека, нами прожитого,— Промолвить Дельвигу доверенное слово И завязать шейной платок.
Крылову
Евгений Абрамович Боратынский
Любви веселый проповедник, Всегда любезный говорун, Глубокомысленный шалун, Назона правнук и наследник! Дана на время юность нам; До рокового новоселья Пожить не худо для веселья. Товарищ милый, по рукам! Наука счастья нам знакома, Часы летят! Скорей зови Богиню милую любви! Скорее ветреного Мома! Альков уютный приготовь! Наполни чаши золотые! Изменят скоро дни младые, Изменит скоро нам любовь! Летящий миг лови украдкой — И Гея, Вакх еще с тобой! Еще полна, друг милый мой, Пред нами чаша жизни сладкой; Но смерть, быть может, сей же час Ее с насмешкой опрокинет — И мигом в сердце кровь остынет, И дом подземный скроет нас! Обращено к Александру Абрамовичу Крылову (1793-1829), поэту, члену ВОЛРС.
Ах, у радости быстрые крылья
Иван Саввич Никитин
Ах, у радости быстрые крылья, Золотые да яркие перья! Прилетит — вся душа встрепенется, Перед смертью больной улыбнется! Уж зазвать бы мне радость обманом, Задержать и мольбою и лаской, От тумана глаза б прояснились, На веселый лад песни б сложились. Ты, кручинушка, ночь без рассвета, Без рассвета да с холодом-ветром: При тебе — вся краса иссушится, При тебе — в голове помутится. Уж и будь ты, кручипушка, пеплом — Весь бы по полю в бурю развеял, Пусть бы травушка в поле горела Да на сердце смола не кипела!
К И.А. Крылову
Николай Гнедич
приглашавшему меня ехать с ним в чужие краяНадежды юности, о милые мечты, Я тщетно вас в груди младой лелеял! Вы не сбылись! как летние цветы Осенний ветер вас развеял! Свершен предел моих цветущих лет; Нет более очарований! Гляжу на тот же свет — Душа моя без чувств, и сердце без желаний! Куда ж, о друг, лететь, и где опять найти, Что годы с юностью у сердца похищают? Желанья пылкие, крылатые мечты, С весною дней умчась, назад не прилетают. Друг, ни за тридевять земель Вновь не найти весны сердечной. Ни ты, ни я — не Ариель, [1] Эфира легкий сын, весны любимец вечный. От неизбежного удела для живых Он на земле один уходит; Утраченных, летучих благ земных, Счастливец, он замену вновь находит. Удел прекраснейший судьба ему дала, Завидное существованье! Как златокрылая пчела, Кружится Ариель весны в благоуханьи; Он пьет амврозию цветов, Перловые Авроры слезы; Он в зной полуденных часов Прильнет и спит на лоне юной розы. Но лишь приближится ночей осенних тьма, Но лишь дохнет суровая зима, Он с первой ласточкой за летом улетает; Садится радостный на крылышко ея, Летит он в новые, счастливые края, Весну, цветы и жизнь всё новым заменяет. О, как его судьба завидна мне! Но нам ее в какой искать стране? В какой земле найти утраченную младость? Где жизнию мы снова расцветем? О друг, отцветших дней последнюю мы радость Погубим, может быть, в краю чужом. За счастием бежа под небо мы чужое, Бросаем дома то, чему замены нет: Святую дружбу, жизни лучший цвет И счастье душ прямое. [1] — Маленький воздушный гений.
На смерть барона А.А. Дельвига
Николай Языков
Там, где картинно обгибая Брега, одетые в гранит, Нева, как небо голубая. Широководная шумит, Жил был поэт. В соблазны мира Не увлеклась душа его; Шелом и царская порфира Пред ним сияли: он кумира Не замечал ни одного: Свободомыслящая лира Ничем не жертвовала им, Звуча наитием святым.Любовь он пел: его напевы Блистали стройностью живой, Как резвый стан и перси девы, Олимпа чашницы младой. Он пел вино: простой и ясной Стихи восторг одушевлял; Они звенели сладкогласно, Как в шуме вольницы прекрасной Фиал, целующий фиал; И девы русские пристрастно Их повторяют — и поэт Счастлив на много, много лет.Таков он, был, хранимый Фебом, Душой и лирой древний грек.- Тогда гулял под чуждым небом Студент и русский человек; Там быстро жизнь его младая, Разнообразна и светла, Лилась. Там дружба удалая, Его уча и ободряя, Своим пророком назвала, И на добро благословляя, Цветущим хмелем убрала Веселость гордого чела.Ей гимны пел он. Громки были! На берег царственной Невы Не раз, не два их приносили Уста кочующей молвы. И там поэт чистосердечно Их гимном здравствовал своим. Уж нет его. Главой беспечной От шума жизни скоротечной, Из мира, где все прах и дым, В мир лучший, в лоно жизни вечной Он перелег; но лиры звон Нам навсегда оставил он.Внемли же ныне, тень поэта, Певцу, чью лиру он любил, Кому щедроты бога света Он в добрый час предвозвестил. Я счастлив ими! Вдохновенья Уж стали жизнию моей! Прими сей глас благодаренья! О! пусть мои стихотворенья Из милой памяти людей Уйдут в несносный мрак забвенья Все, все!.. Но лучшее, одно Да не погибнет: вот оно!
К Делию
Василий Андреевич Жуковский
Умерен, Делий, будь в печали И в счастии не ослеплен: На миг нам жизнь бессмертны дали; Всем путь к Тенару проложен. Хотя б заботы нас томили, Хотя б токайское вино Мы, нежася на дерне, пили — Умрем: так Дием суждено. Неси ж сюда, где тополь с ивой Из ветвей соплетают кров, Где вьется ручеек игривый Среди излучистых брегов, Вино, и масти ароматны, И розы, дышащие миг. О Делий, годы невозвратны: Играй — пока нить дней твоих У черной Парки под перстами; Ударит час — всему конец: Тогда прости и луг с стадами, И твой из юных роз венец, И соловья приятны трели В лесу вечернею порой, И звук пастушеской свирели, И дом, и садик над рекой, Где мы, при факеле Дианы, Вокруг дернового стола, Стучим стаканами в стаканы И пьем из чистого стекла В вине печалей всех забвенье; Играй — таков есть мой совет; Не годы жизнь, а наслажденье; Кто счастье знал, тот жил сто лет; Пусть быстрым, лишь бы светлым, током Промчатся дни чрез жизни луг: Пусть смерть зайдет к нам ненароком, Как добрый, но нежданный друг.
Несколько строк о Крылове
Владимир Бенедиктов
Довольно и беглого взгляда: Воссел — вы узнали без слов — Средь зелени Летнего Сада Отлитый из бронзы Крылов, И, видимо, в думе глубок он, И чтоб то дума была — Подслушать навесился локон На умную складку чела. Разогнута книга; страницу Открыл себе дедушка наш, И ловко на льва и лисицу Намечен его карандаш. У ног баснописца во славе Рассыпан зверей его мир: Квартет в его полном составе, Ворона, добывшая сыр, И львы и болотные твари, Петух над жемчужным зерном, Мартышек лукавые хари, Барашки с пушистым руном. Не вся ль тут живность предстала Металлом себя облила И группами вкруг пьедестала К ногам чародея легла? Вы помните, люди: меж вами Жил этот мастистый старик, Правдивых уроков словами И жизненным смыслом велик. Как меткий был взгляд его ясен! Какие он вам истины он Развертывал в образах басен, На притчи творцом умудрен! Умел же он истины эти В такие одежды облечь, Что разом смекали и дети, О чем ведет дедушка речь. Представил он матушке-Руси Рассказ про гусиных детей, И слушали глупые гуси — Потомки великих гусей. При басне его о соседе Сосед на соседа кивал, А притчу о Мишке-медведе С улыбкой сам Мишка читал. Приятно и всем безобидно Жил дедушка, правду рубя. Иной… да ведь это же стыдно Узнать в побасенке себя! И кто предъявил бы, что колки Намеки его на волков, Тот сам напросился бы в волки, Признался, что сам он таков. Он создал особое царство, Где умного деда перо Карало и злость и коварство, Венчая святое добро. То царство звериного рода: Все лев иль орел его царь, Какой-нибудь слон воевода, Плутовка-лиса — секретарь; Там жадная щука — исправник, А с парой поддельных ушей Всеобщий знакомец — наставник, И набран совет из мышей. Ведь, кажется, всё небылицы: С котлом так дружится горшок, И сшитый из старой тряпицы В великом почёте мешок; Там есть говорящие реки И в споре с ручьём водопад, И словно как мы — человеки — Там камни, пруды говорят. Кажись баснописец усвоил, Чего в нашем мире и нет; Подумаешь — старец построил Какой фантастический свет, А после, когда оглядишься, Захваченной деда стихом, И в бездну житейского толка Найдёшь в его складных речах: Увидишь двуногого волка с ягнёнком на двух же ногах: Там в перьях павлиньих по моде Воронья распущена спесь, А вот и осёл в огороде: ‘Здорово, приятель, ты здесь? ‘ Увидишь тех в горьких утехах, А эту в почётной тоске: Беззубою белку в орехах И пляшущих рыб на песке, И взор наблюдателей встретит Там — рыльце в пушку, там — судью, Что дел не касаяся, метит На первое место в раю. Мы все в этих баснях; нам больно Признаться, но в хоть взаймы Крыловскую правду, невольно, Как вол здесь мычу я : ‘и мы! ‘ Сам грешен я всем возвещаю: Нередко читая стихи, Друзей я котлом угощаю, Демьяновой страшной ухи. Довольно и беглого взгляда: Воссел — вы узнали без слов — Средь зелени Летнего Сада Отлитый из бронзы Крылов, — И станут мелькать мимоходом Пред ликом певца своего С текущим в аллее народом Ходячие басни его: Пойдут в человеческих лицах Козлы, обезьяны в очках; Подъедут и львы в колесницах На скачущих бурно конях; Примчатся в каретах кукушки, Рогатые звери придут, На памятник деда лягушки, Вздуваясь, лорнет наведут, — И в Клодта живых изваяньях Увидят подобья свои, И в сладостных дам замечаньях Радастся: ‘mais oui, c’est joli’ Порой подойдёт к великану И серый кафтан с бородой И скажет другому кафтану: ‘Митюха, сынишко ты мой Читает про Мишку, мартышку Давно уж, — понятлив, хоть мал: На память всю вызубрил книжку, Что этот старик написал’. О, если б был в силах нагнуться Бессмертный народу в привет! О, если б мог хоть улыбнуться Задумчивый бронзовый дед! Нет, — тою ж всё думою полный Над группой звериных голов Зрим будет недвижный, безмолвный Из бронзы отлитый Крылов.
Другие стихи этого автора
Всего: 178Друзьям
Антон Антонович Дельвиг
Вечер осенний сходил на Аркадию. — Юноши, старцы, Резвые дети и девы прекрасные, с раннего утра Жавшие сок виноградный из гроздий златых, благовонных, Все собралися вокруг двух старцев, друзей знаменитых. Славны вы были, друзья Палемон и Дамет! счастливцы! Знали про вас и в Сицилии дальней, средь моря цветущей; Там, на пастушьих боях хорошо искусившийся в песнях, Часто противников дерзких сражал неответным вопросом: Кто Палемона с Даметом славнее по дружбе примерной? Кто их славнее по чудному дару испытывать вина? Так и теперь перед ними, под тенью ветвистых платанов, В чашах резных и глубоких вино молодое стояло, Брали они по порядку каждую чашу — и молча К свету смотрели на цвет, обоняли и думали долго, Пили, и суд непреложный вместе вину изрекали: Это пить молодое, а это на долгие годы Впрок положить, чтобы внуки, когда соизволит Кронион Век их счастливо продлить, под старость, за трапезой шумной Пивши, хвалилися им, рассказам пришельца внимая. Только ж над винами суд два старца, два друга скончали, Вакх, языков разрешитель, сидел уж близ них и, незримый, К дружеской тихой беседе настроил седого Дамета: «Друг Палемон,- с улыбкою старец промолвил,- дай руку! Вспомни, старик, еще я говаривал, юношей бывши: Здесь проходчиво всё, одна не проходчива дружба! Что же, слово мое не сбылось ли? как думаешь, милый? Что, кроме дружбы, в душе сохранил ты? — но я не жалею, Вот Геркулес! не жалею о том, что прошло; твоей дружбой Сердце довольно вполне, и веду я не к этому слово. Нет, но хочу я — кто знает?- мы стары! хочу я, быть может Ныне впоследнее, всё рассказать, что от самого детства В сердце ношу, о чем много говаривал, небо за что я Рано и поздно молил, Палемон, о чем буду с тобою Часто беседовать даже за Стиксом и Летой туманной. Как мне счастливым не быть, Палемона другом имея? Матери наши, как мы, друг друга с детства любили, Вместе познали любовь к двум юношам милым и дружным, Вместе плоды понесли Гименея; друг другу, младые, Новые тайны вверяя, священный обет положили: Если боги мольбы их услышат, пошлют одной дочерь, Сына другой, то сердца их, невинных, невинной любовью Крепко связать и молить Гименея и бога Эрота, Да уподобят их жизнь двум источникам, вместе текущим, Иль виноградной лозе и сошке прямой и высокой. Верной опорою служит одна, украшеньем другая; Если ж две дочери или два сына родятся, весь пламень Дружбы своей перелить в их младые, невинные души. Мы родилися: нами матери часто менялись, Каждая сына другой сладкомлечною грудью питала; Впили мы дружбу, и первое, что лишь запомнил я,- ты был; С первым чувством во мне развилася любовь к Палемону. Выросли мы — и в жизни много опытов тяжких Боги на нас посылали, мы дружбою всё усладили. Скор и пылок я смолоду был, меня всё поражало, Всё увлекало; ты кроток, тих и с терпеньем чудесным, Свойственным только богам, милосердым к Япетовым детям. Часто тебя оскорблял я,- смиренно сносил ты, мне даже, Мне не давая заметить, что я поразил твое сердце. Помню, как ныне, прощенья просил я и плакал, ты ж, друг мой, Вдвое рыдал моего, и, крепко меня обнимая, Ты виноватым казался, не я.- Вот каков ты душою! Ежели все меня любят, любят меня по тебе же: Ты сокрывал мои слабости; малое доброе дело Ты выставлял и хвалил; ты был всё для меня, и с тобою Долгая жизнь пролетела, как вечер веселый в рассказах. Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце — Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись, Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью Встретясь, мы спросим: «Что на земле? всё так ли, как прежде? Други так ли там любят, как в старые годы любили?» Что же услышим в ответ: по-старому родина наша С новой весною цветет и под осень плодами пестреет, Но друзей уже нет, подобных бывалым; нередко Слушал я, старцы, за полною чашей веселые речи: «Это вино дорогое!- Его молодое хвалили Славные други, Дамет с Палемоном; прошли, пролетели Те времена! хоть ищи, не найдешь здесь людей, им подобных, Славных и дружбой, и даром чудесным испытывать вина».
Дифирамб
Антон Антонович Дельвиг
Други, пусть года несутся, О годах не нам тужить! Не всегда и грозди вьются! Так скорей и пить, и жить! Громкий смех над докторами! При плесканьи полных чаш Верьте мне, Игея с нами, Сам Лиэй целитель наш! Светлый Мозель восхищенье Изливает в нашу кровь! Пейте ж с ним вы мук забвенье И болтливую любовь. Выпили? Еще! Веселье Пышет розой по щекам, И беспечное похмелье Уж манит Эрота к нам.
Эпилог (Любви моей напевы)
Антон Антонович Дельвиг
Так певал без принужденья, Как на ветке соловей, Я живые впечатленья Полной юности моей. Счастлив другом, милой девы Всё искал душою я. И любви моей напевы Долго кликали тебя.
Вдохновение
Антон Антонович Дельвиг
Не часто к нам слетает вдохновенье, И краткий миг в душе оно горит; Но этот миг любимец муз ценит, Как мученик с землею разлученье. В друзьях обман, в любви разуверенье И яд во всем, чем сердце дорожит, Забыты им: восторженный пиит Уж прочитал свое предназначенье. И презренный, гонимый от людей, Блуждающий один под небесами, Он говорит с грядущими веками; Он ставит честь превыше всех частей, Он клевете мстит славою своей И делится бессмертием с богами.
Элегия
Антон Антонович Дельвиг
Когда, душа, просилась ты Погибнуть иль любить, Когда желанья и мечты К тебе теснились жить, Когда еще я не пил слёз Из чаши бытия, — Зачем тогда, в венке из роз, К теням не отбыл я! Зачем вы начертались так На памяти моей, Единый молодости знак, Вы, песни прошлых дней! Я горько долы и леса И милый взгляд забыл, — Зачем же ваши голоса Мне слух мой сохранил! Не возвратите счастья мне, Хоть дышит в вас оно! С ним в промелькнувшей старине Простился я давно. Не нарушайте ж, я молю, Вы сна души моей И слова страшного «люблю» Не повторяйте ей!
Четыре возраста фантазии
Антон Антонович Дельвиг
Вместе с няней фантазия тешит игрушкой младенцев, Даже во сне их уста сладкой улыбкой живит; Вместе с любовницей юношу мучит, маня непрестанно В лучший и лучший мир, новой и новой красой; Мужа степенного лавром иль веткой дубовой прельщает, Бедному ж старцу она тщетным ничем не блестит! Нет! на земле опустевшей кажет печальную урну С прахом потерянных благ, с надписью: в небе найдёшь.
Тихая жизнь
Антон Антонович Дельвиг
Блажен, кто за рубеж наследственных полей Ногою не шагнет, мечтой не унесется; Кто с доброй совестью и с милою своей Как весело заснет, так весело проснется; Кто молоко от стад, хлеб с нивы золотой И мягкую волну с своих овец сбирает, И для кого свой дуб в огне горит зимой, И сон прохладою в день летний навевает. Спокойно целый век проводит он в трудах, Полета быстрого часов не примечая, И смерть к нему придет с улыбкой на устах, Как лучших, новых дней пророчица благая. Так жизнь и Дельвигу тихонько провести. Умру — и скоро все забудут о поэте! Что нужды? Я блажен, я мог себе найти В безвестности покой и счастие в Лилете!
Фани
Антон Антонович Дельвиг
Мне ль под оковами Гимена Все видеть то же и одно? Мое блаженство — перемена, Я дев меняю, как вино. Темира, Дафна и Лилета Давно, как сон, забыты мной, И их для памяти поэта Хранит лишь стих удачный мой. Чем с девой робкой и стыдливой Случайно быть наедине, Дрожать и миг любви счастливой Ловить в ее притворном сне — Не слаще ли прелестной Фани Послушным быть учеником, Платить любви беспечно дани И оживлять восторги сном?
В альбом Б
Антон Антонович Дельвиг
У нас, у небольших певцов, Рука и сердце в вечной ссоре: Одно тебе, без лишних слов, Давно бы несколько стихов Сердечных молвило, на горе Моих воинственных врагов; Другая ж лето всё чертила В стихах тяжелых вялый вздор, А между тем и воды с гор И из чернильницы чернила Рок увлекал с толпой часов. О, твой альбом-очарователь! С ним замечтаться я готов. В теченьи стольких вечеров Он, как старинный мой приятель, Мне о былом воспоминал! С ним о тебе я толковал, Его любезный обладатель! И на листках его встречал Черты людей, тобой любимых И у меня в душе хранимых По доброте, по ласкам их И образованному чувству К свободно-сладкому искусству Сестёр бессмертно-молодых.
Твой друг ушел
Антон Антонович Дельвиг
Твой друг ушел, презрев земные дни, Но ты его, он молит, вспомяни. С одним тобой он сердцем говорил, И ты один его не отравил. Он не познал науки чудной жить: Всех обнимать, всех тешить и хвалить, Чтоб каждого удобней подстеречь И в грудь ловчей воткнуть холодный меч. Но он не мог людей и пренебречь: Меж ними ты, старик отец и мать.
Слёзы любви
Антон Антонович Дельвиг
Сладкие слёзы первой любви, как росы, вы иссохли! — Нет! на бессмертных цветах в светлом раю мы блестим!
Сонет о любви
Антон Антонович Дельвиг
Я плыл один с прекрасною в гондоле, Я не сводил с нее моих очей; Я говорил в раздумье сладком с ней Лишь о любви, лишь о моей неволе. Брега цвели, пестрело жатвой поле, С лугов бежал лепечущий ручей, Все нежилось.- Почто ж в душе моей Не радости, унынья было боле? Что мне шептал ревнивый сердца глас? Чего еще душе моей страшиться? Иль всем моим надеждам не свершиться? Иль и любовь польстила мне на час? И мой удел, не осушая глаз, Как сей поток, с роптанием сокрыться?