Сон (Я шел вдоль берега Оби)
Я шел вдоль берега Оби, я селезню шел параллельно. Я шел вдоль берега любви, и вслед деревни мне ревели.И параллельно плачу рек, лишенных лаянья собачьего, финально шел XX век, крестами ставни заколачивая.И в городах, и в хуторах стояли Инги и Устиньи, их жизни, словно вурдалак, слепая высосет пустыня.Кричала рыба из глубин: «Возьми детей моих в котомку, но только реку не губи! Оставь хоть струйку для потомства».Я шел меж сосен голубых, фотографируя их лица, как жертву, прежде чем убить, фотографирует убийца.Стояли русские леса, чуть-чуть подрагивая телом. Они глядели мне в глаза, как человек перед расстрелом.Дубы глядели на закат. Ни Микеланджело, ни Фидий, никто их краше не создаст. Никто их больше не увидит.«Окстись, убивец-человек!» — кричали мне, кто были живы. Через мгновение их всех погубят взрывы.«Окстись, палач зверей и птиц, развившаяся обезьяна! Природы гениальный смысл уничтожаешь ты бездарно».И я не мог найти Тебя среди абсурдного пространства, и я не мог найти себя, не находил, как ни старался.Я понял, что не будет лет, не будет века двадцать первого, что времени отныне нет. Оно на полуслове прервано…Земля пустела, как орех. И кто-то в небе пел про это: «Червь, человечек, короед, какую ты сожрал планету!»
Похожие по настроению
Сон
Антон Антонович Дельвиг
«Мой суженый, мой ряженый, Услышь меня, спаси меня! Я в третью ночь, в последнюю, Я в вещем сне пришла к тебе, Забыла стыд девический! Не волком я похищена, Не Волгою утоплена, Не злым врагом утрачена: По засекам гуляючи, Я обошла лесничего Косматого, рогатого; Я сбилася с тропы с пути, С тропы с пути, с дороженьки И встретилась я с ведьмою, С заклятою завистницей Красы моей — любви твоей. Мой суженый, мой ряженый, Я в вещем сне впоследнее К тебе пришла: спаси меня! С зарей проснись, росой всплеснись, С крестом в руке пойди к реке, Благословясь, пустися вплавь И к берегу заволжскому Тебя волна прибьет сама. Во всей красе на береге Растет, цветет шиповничек; В шиповничке — душа моя: Тоска-шипы, любовь-цветы, Из слез моих роса на них. Росу сбери, цветы сорви, И буду я опять твоя». — Обманчив сон, не вещий он! По гроб грустить мне, молодцу! Не Волгой плыть, а слезы лить! По Волге брод — саженный лед, По берегу заволжскому Метет, гудет метелица!
Конец
Борис Леонидович Пастернак
Наяву ли всё? Время ли разгуливать? Лучше вечно спать, спать, спать, спать И не видеть снов.Снова — улица. Снова — полог тюлевый, Снова, что ни ночь — степь, стог, стон, И теперь и впредь.Листьям в августе, с астмой в каждом атоме, Снится тишь и темь. Вдруг бег пса Пробуждает сад.Ждет — улягутся. Вдруг — гигант из затеми, И другой. Шаги. «Тут есть болт». Свист и зов: тубо!Он буквально ведь обливал, обваливал Нашим шагом шлях! Он и тын Истязал тобой.Осень. Изжелта-сизый бисер нижется. Ах, как и тебе, прель, мне смерть Как приелось жить!О, не вовремя ночь кадит маневрами Паровозов: в дождь каждый лист Рвется в степь, как те.Окна сцены мне делают. Бесцельно ведь! Рвется с петель дверь, целовав Лед ее локтей.Познакомь меня с кем-нибудь из вскормленных, Как они, страдой южных нив, Пустырей и ржи.Но с оскоминой, но с оцепененьем, с комьями В горле, но с тоской стольких слов Устаешь дружить!
Смерть поэта
Давид Самойлов
Я не знал в этот вечер в деревне, Что не стало Анны Андреевны2, Но меня одолела тоска. Деревянные дудки скворешен Распевали. И месяц навешен Был на голые ветки леска.Провода электрички чертили В небесах невесомые кубы. А ее уже славой почтили Не парадные залы и клубы, А лесов деревянные трубы, Деревянные дудки скворешен. Потому я и был безутешен, Хоть в тот вечер не думал о ней.Это было предчувствием боли, Как бывает у птиц и зверей.Просыревшей тропинкою в поле, Меж сугробами, в странном уборе Шла старуха всех смертных старей. Шла старуха в каком-то капоте, Что свисал, как два ветхих крыла. Я спросил ее: «Как вы живете?» А она мне: «Уже отжила…»В этот вечер ветрами отпето Было дивное дело поэта. И мне чудилось пенье и звон. В этот вечер мне чудилась в лесе Красота похоронных процессий И торжественный шум похорон.С Шереметьевского аэродрома Доносилось подобие грома. Рядом пели деревья земли: «Мы ее берегли от удачи, От успеха, богатства и славы, Мы, земные деревья и травы, От всего мы ее берегли».И не ведал я, было ли это Отпеванием времени года, Воспеваньем страны и народа Или просто кончиной поэта. Ведь еще не успели стихи, Те, которыми нас одаряли, Стать гневливой волною в Дарьяле Или ветром в молдавской степи.Стать туманом, птицей, звездою Иль в степи полосатой верстою Суждено не любому из нас. Стихотворства тяжелое бремя Прославляет стоустое время. Но за это почтут не сейчас.Ведь она за свое воплощенье В снегиря царскосельского сада Десять раз заплатила сполна. Ведь за это пройти было надо Все ступени рая и ада, Чтоб себя превратить в певуна.Все на свете рождается в муке — И деревья, и птицы, и звуки. И Кавказ. И Урал. И Сибирь. И поэта смежаются веки. И еще не очнулся на ветке Зоревой царскосельский снегирь.
Тому назад
Евгений Александрович Евтушенко
Тому назад, тому назад смолою плакал палисад, смолою плакали кресты на кладбище от духоты, и сквозь глазки сучков смола на стенах дачи потекла. Вымаливала молний ночь, чтобы самой себе помочь, и, ветви к небу возводя, «Дождя!.. — шептала ночь. — Дождя!..» Был от жасмина пьян жасмин. Всю ночь творилось что-то с ним, и он подглядывал в окно, где было шорохно, грешно, где, чуть мерцая, простыня сползла с тебя, сползла с меня, и от сиянья наших тел жасмин зажмурился, вспотел. Друг друга мы любили так, что оставалась на устах жасмина нежная пыльца, к лицу порхая от лица. Друг друга мы любили так, что ты иссякла, я иссяк, — лишь по телам во все концы блуждали пальцы, как слепцы. С твоей груди моя рука сняла ночного мотылька. Я целовал ещё, ещё чуть-чуть солёное плечо. Ты встала, подошла к окну. Жасмин отпрянул в глубину. И, растворясь в ночном нигде, «К воде!.. — шепнула ты. — К воде!..» Машина прыгнула во мглу, а там на даче, на полу, лежала, корчась, простыня и без тебя и без меня. Была полночная жара, но был забор и в нём — дыра. И та дыра нас завела в кусты — владенья соловья. Друг друга мы любили так, что весь предгрозием набряк чуть закачавшийся ивняк, где раскачался соловей и расточался из ветвей, поймав грозинки язычком, но не желая жить молчком и подчиняться не спеша шушуканию камыша. Не правда это, что у птиц нет лиц. Их узнают сады, леса. Их лица — это голоса. Из всех других узнал бы я предгрозового соловья. Быть вечно узнанным певцу по голосу, как по лицу! Он не сдавался облакам, уже прибравшим ночь к рукам, и звал, усевшись на лозу, себе на пёрышки грозу. И грянул выпрошенный гром на ветви, озеро и дом, где жил когда-то в старину фельдмаршал Паулюс в плену. Тому назад, тому назад была война, был Сталинград. Но память словно решето. Фельдмаршал Паулюс — никто и для листвы, и соловья, и для плотвы, и сомовья, и для босого божества, что в час ночного торжества в промокшем платье озорно со мной вбежало в озеро! На нём с мерцанием внутри от ливня вздулись пузыри, и заиграла ты волной то подо мной, то надо мной. Не знал я, где гроза, где ты. У вас — русалочьи хвосты. И, хворост молний наломав, гроза плясала на волнах под сумасшедший пляс плотвы, и две счастливых головы плясали, будто бы под гром отрубленные топором… Тому назад, тому назад мы вдаль поплыли наугад. Любовь — как плаванье в нигде. Сначала — шалости в воде. Но уплотняется вода так, что становится тверда. Порой ползём с таким трудом по дну, как будто подо льдом, а то плывём с детьми в руках во всех собравшихся плевках! Все водяные заодно прилежно тянут нас на дно, и призрак в цейсовский бинокль глядит на судороги ног. Теперь, наверно, не к добру забили прежнюю дыру. Какой проклятый реваншист мстит за художественный свист? Неужто призраки опять на горло будут наступать, пытаясь всех, кто жив-здоров, отгородить от соловьёв? Неужто мир себя испел и вместе с голосом истлел под равнодушною травой тот соловей предгрозовой?! И мир не тот, и мы не те в бессоловьиной темноте. Но, если снова духота, спой, соловьёныш: хоть с креста на кладбище, где вновь смола с крестов от зноя поползла. Пробей в полночную жару в заборе голосом дыру! А как прекрасен стал бы мир, где все заборы — лишь из дыр! Спой, соловьёныш, — подпою, как подобает соловью, как пел неназванный мой брат тому назад, тому назад…
Я иду
Игорь Северянин
Вглубь извилистой тропинки Я иду из пустоты Поля снежного. Цветы Мая сердца пьют росинки. Грезы вьются, как снежинки, И снежинки, как мечты. Я иду в дремоту леса Бредить сказкою небес, Сказкой той, что бредит лес, Как невинная принцесса. День был хмур, угрюм и гневен; Ночь спустилась на поля; Звезды — точно рой царевен, А рабыня их — земля…
Я шел сквозь ночь
Максимилиан Александрович Волошин
Я шел сквозь ночь. И бледной смерти пламя Лизнуло мне лицо и скрылось без следа… Лишь вечность зыблется ритмичными волнами. И с грустью, как во сне, я помню иногда Угасший метеор в пустынях мирозданья, Седой кристалл в сверкающей пыли, Где Ангел, проклятый проклятием всезнанья, Живет меж складками морщинистой земли.
Андронникову
Петр Ершов
Ты просишь на память стихов, Ты просишь от дружбы привета… Ах, друг мой, найти ли цветов На почве ненастного лета? Прошли невозвратно они, Поэзии дни золотые. Погасли фантазьи огни, Иссякли порывы живые. В житейских заботах труда Года мой восторг угасили, А что пощадили года, То добрые люди убили. И я, как покинутый челн, Затертый в холодные льдины, Качаюсь по прихоти волн Житейской мятежной пучины… Напрасно, как конь под уздой, Я рвусь под мучительной властью. И только отрадной звездой Сияет семейное счастье.
Сон
Роберт Иванович Рождественский
Спать!.. Свет выключил. Закрыл глаза. Рокочет город за окном. И крутится калейдоскоп всего, что я увидел днём. Девчонка в красном парике. Машина. Нет числа мостам... А этот говорил: «Москва... Я знаю... Я родился там...» А тот всё повторял: «Вот-вот! Загублена такая жизнь...» Опять – машина и мосты... «Что пьёте? Виски или джин?..» Уснуть. Немедленно уснуть! На клетки память раздробить. Уйти от прожитого дня. Для завтрашнего сил добыть!.. Я засыпаю. Я молчу. И шар земной звеняще пуст. И вновь передо мной лежит до мелочей знакомый путь. Скорей туда! Скорей, скорей! Вобрать домашнее тепло. Опять мы встретимся с тобой, всем пограничникам назло! Радары крутятся в ночи. Рычат ищейки в темноту. А я смеюсь. А я иду. Никем не узнанный – иду... Снежинки тают на руке. Как странно и просторно мне! Шагаю через океан – какой он маленький во сне! Едва заметны с высоты хитросплетения границ!.. Я к дому подойду. И ты почувствуй и сама проснись! Колючим деревцем вернись, глазастой девочкой вернись. (Ты помнишь, как мы жили там – подвал и пять ступенек вниз?) Огромность торопливых слов. Величие негромких фраз. Пусть будет всё, как в первый день. Пусть будет всё, как в первый раз. А если нет, а если нет, то пусть упрёки, пусть хула – я всё перетерпеть смогу, но только чтобы ты была! Была в моих руках и снах... Чего же медлишь ты? Настань! Ты видишь – я пришёл. Я жду. Прошу тебя: не опоздай!.. Уснуть бы...
Сон
Владимир Бенедиктов
И жизнью, и собой, и миром недоволен, Я весь расстроен был, я был душевно болен, Я умереть хотел — и, в думы был углублен, Забылся, изнемог — и погрузился в сон. И снилось мне тогда, что, отрешась от тела И тяжести земной, душа моя летела С полусознанием иного бытия, Без форм, без личного исчезнувшего ‘я’, И в бездне всех миров, — от мира и до мира — Терялась вечности в бездонной глубине, Где нераздельным все являлось ей вполне; И стало страшно ей, — и, этим страхом сжата, Она вдруг падает, вновь тяжестью объята, На ней растет, растет телесная кора, Паденье все быстрей… Кричат: ‘Проснись! пора! ‘ И пробудился я , встревоженный и бледный, И как был рад, как рад увидеть мир свой бедный!
Сон наяву
Владимир Соловьев
Лазурное око Сквозь мрачно-нависшие тучи… Ступая глубоко По снежной пустыне сыпучей, К загадочной цели Иду одиноко. За мной только ели, Кругом лишь далеко Раскинулась озера ширь в своем белом уборе, И вслух тишина говорит мне: нежданное сбудется вскоре. Лазурное око Опять потонуло в тумане, В тоске одинокой Бледнеет надежда свиданий. Печальные ели Темнеют вдали без движенья, Пустыня без цели, И путь без стремленья, И голос все тот же звучит в тишине без укора: Конец уже близок, нежданное сбудется скоро.
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.