Римские праздники
В Риме есть обычай в Новый год выбрасывать на улицу старые вещи.Рим гремит, как аварийный отцепившийся вагон. А над Римом, а над Римом Новый год, Новый год!Бомбой ахают бутылки из окон, из окон, ну, а этот забулдыга ванну выпер на балкон.А над площадью Испании, как летающий тарел, вылетает муж из спальни — устарел, устарел!В ресторане ловят голого. Он гласит: «Долой невежд! Не желаю прошлогоднего. Я хочу иных одежд».Жизнь меняет оперенье, и летят, как лист в леса, телеграммы, объявленья, милых женщин адреса.Милый город, мы потонем в превращениях твоих, шкурой сброшенной питона светят древние бетоны. Сколько раз ты сбросил их? Но опять тесны спидометры твоим аховым питомицам. Что еще ты натворишь?!Человечество хохочет, расставаясь со старьем. Что-то в нас смениться хочет? Мы, как Время, настаем.Мы стоим, забыв делишки, будущим поглощены. Что в нас плачет, отделившись? Оленихи, отелившись, так добры и смущены.Может, будет год нелегким? Будет в нем погод нелетных? Не грусти — не пропадем. Образуется потом.Мы летим, как с веток яблоки. Опротивела грызня. Но я затем живу хотя бы, чтоб средь ветреного дня, детектив глотнувши залпом, в зимнем доме косолапом кто-то скажет, что озябла без меня, без меня…И летит мирами где-то в мрак бесстрастный, как крупье, наша белая планета, как цыпленок в скорлупе.Вот она скорлупку чокнет. Кем-то станет — свистуном? Или черной, как грачонок, сбитый атомным огнем?Мне бы только этим милым не случилось непогод… А над Римом, а над миром — Новый год, Новый год……Мандарины, шуры-муры, и сквозь юбки до утра лампами сквозь абажуры светят женские тела.
Похожие по настроению
Старый год уносит сны…
Александр Александрович Блок
Старый год уносит сны Безмятежного расцвета. На заре другой весны Нет желанного ответа. Новый год пришел в ночи И раскинул покрывало. Чьи-то крадутся лучи, Что-то в сердце зазвучало. Старый год уходит прочь. Я невнятною мольбою, Злая дева, за тобою Вышлю северную ночь. Отуманю страстью сны Безмятежного расцвета, Первый день твоей весны Будет пламенное лето…25 декабря 1901
Рождество
Андрей Белый
Трещит заискренным забором Сухой рождественский мороз… И где-то ветер вертким вором Гремит заржавленным запором; И сад сугробами зарос. И те же старые турусы Под бородою Иеговы… О, звезды — елочные бусы, — И ты. Юпитер синеусый, Когда же оборветесь вы? Протми сияющие песни, Уйми слезливую игру, — Вселенная, — погасни, тресни: Ты злая глыба глупой блесни! Ты рыба, льющая икру! Нет, лучше не кричать, не трогать То бездыханное жерло: Оно — черно, как кокс, как деготь… И по нему, как мертвый ноготь, — Луна переползает зло.
Новогоднее
Андрей Дементьев
Двое Новый год встречают Не за праздничным столом. Вряд ли это их печалит. Главное — они вдвоём. А над ними снег кружится. Где-то ждёт их милый дом. Подвела стальная птица: Села в городе чужом. Ни шампанского, ни тостов. В окнах ёлки зажжены. Белый город словно остров В океане тишины. А над ними снег кружится, Тихий-тихий — как слова… На деревья снег ложится, Превращаясь в кружева. Старый год идёт на убыль. Уплывает к морю звёзд. Он её целует в губы. До чего же сладок тост!
В альбом В. С. М[ежеви]ча
Аполлон Григорьев
Чредою быстрой льются годы,— Но, боже мой, еще быстрей И безвозвратней для людей Проходят призраки свободы, Надежды участи иной, Теней воздушных легкий рой! И вы — не правда ль?— вы довольно На свете жили, чтобы знать, Как что-то надобно стеснять Порывы сердца добровольно, Зане — увы! кто хочет жить, Тот должен жизнь в себе таить! Блажен, блажен, кто не бесплодно В груди стремленья заковал, Кто их, для них самих, скрывал; Кто — их служитель благородный — На свете мог хоть чем-нибудь Означить свой печальный путь! И вы стремились, вы любили И часто, может быть, любя Себя — от самого себя — С сердечной болью вы таили!.. И, верьте истины словам, «По вере вашей будет вам!» И пусть не раз святая вера Была для вас потрясена, Пусть жизнь подчас для вас полна Страдания — награды мера! И кто страданием святым Страдал — тот возвеличен им! Да! словом веры, божьим словом, На новый жизни вашей год Я вас приветствую! Пройдет Для вас, я верю, он не в новом Стремленьи — хоть одной чертой Означить бедный путь земной!
За два дня до конца високосного года
Геннадий Федорович Шпаликов
1За два дня до конца високосного года Наступает на свете такая погода И такая вокруг тишина, За два дня до конца високосного года Участь каждого решена.2Это мне говорили. Я видел Серп луны. Синеву. Тишину. Прорицатели — не в обиде,— Я хочу полететь на Луну.На чем во сне я не летал? На «Блерио», «Фармане», И даже девочек катал Я на катамаране.И улыбаюсь я во сне, Ору во сне, как рота, И надо просыпаться мне, А неохота.
На новый год. К Надежде (Подруга нежная зефиру…)
Иван Андреевич Крылов
Подруга нежная зефиру В восточных небесах видна; Уж по небесному сапфиру Румянит солнцу путь она; Коням его ковры сплетает Из розовых своих лучей — И звезды, красоту ночей, В румяны, ризы увивает. Уже из недр восточных вод Выводит солнце новый год. Он жребий смертных неизвестный В покрытой урне к ним несет; Полна приветливости лестной, Надежда перед ним летит; Суля улыбкой утешенье, Вливая взором услажденье, Поверхность урны золотит. Польсти и мне, надежда мила; Крушиться сердцу не вели; Польсти и счастье посули. Ты мне напрасно много льстила; Но я не помню долго зла. Как прежде я тобой прельщался, Твоей улыбкой восхищался — Ты так же мне теперь мила. Хоть сердце верить уж устало Усмешке ласковой твоей, Но без тебя еще грустней, Еще ему тошнее стало. Польсти ты сердцу моему; Скажи, мой друг, скажи ему, Что с новым годом счастье ново В мои объятия идет И что несчастие сурово С протекшим годом пропадет. Своею мантией зеленой Закрой печалей бледных вид, Которые в груди стесненной Мне сердце томное сулит. Начто предвидеть так их рано? Ах, если б, утро зря румяно, В полях предчувствовал цветок, Что тонкий, легкий ветерок Не день ему сулит прекрасный, Но перед бурею ужасной Проститься с розами спешит; Что ветры вслед текут упорны, И что, завившись в тучи черны, Паляща молния бежит Потрясть природы основанье; Когда б всё зрел издалека — Не оживляло бы цветка Авроры тихое сиянье; Когда б он это предузнал, Не чувствуя отрад ни малых, Не распускал бы кудрей алых, С тоски б заранее увял; Но он спокойно расцветает. Почто в нас сердце не цветок? Почто, послыша лютый рок, Оно заране обмирает? Польсти, мой друг, польсти ему; Скажи ты сердцу моему, Что не совсем оно напрасно По Аннушке так бьется страстно. Скажи, что некогда вздох мой Горящей пламенной стрелой До груди белой донесется. И что слеза с моих очей, Как искра тонкая, взовьется, И упадет на сердце к ней. Сули другим богатства реки; Сули им славы громкой веки; Сули им знатность и чины. В ком чувства спят, пусть утешают Того блистательные сны. Они лишь чувства заглушают — И для меня не созданы. Сули, коль хочешь, им короны;— Не светом всем повелевать, Хотел бы сам я принимать От милой Аннушки законы; Или в глазах ее прекрасных, Во вздохах нежных, томных, страстных Хотел бы их я узнавать. Польсти же мне, надежда мила,— И если наступивший год С собою смерть мою несет,— Мой дух о том не воздохнет: Хочу, чтоб только наперед Ты косу смерти позлатила И мне ее бы посулила У сердца Аннушки моей. Сули мне тысячу, смертей: Судьбы приму я повеленье — Лишь только б, сердцу в утешенье, Вкусить их на устах у ней. Не укорять я небо стану, Но свой прославлю лестный рок, Когда, подобно как цветок, Я на груди ее завяну.
День рождения
Иван Мятлев
Еще год как не бывало Над моею головой Пробежал,— и только стало Мне грустней: как часовой Безответный, я до смены Простою; потом, бедняк, Как актер, сойду со сцены — И тогда один червяк Будет мною заниматься, А товарищи, друзья Позабудут, может статься, Что когда-то жил и я, Что и мне они внимали, Когда в песнях изливал Я сердечные печали Иль на радость призывал. Гость в пирушке запоздалый, Я допил уже до дна Чашу радости бывалой, И разбита уж она! Понемногу отлетели Обольщенья и любовь, И лампады догорели Наших дружеских пиров. Новые огни засветят, Новый явится поэт, Зашумят и не приметят, Что меня в пирушке нет. Может быть, и всю беседу Нашу годы разнесут, Раскидают, и к обеду Гости новые придут. Но и мы соединимся, К жизни мы воскреснем вновь, И тогда мы погрузимся В беспредельную любовь.
Зимним вечерком
Николай Михайлович Рубцов
Ветер не ветер — Иду из дома! В хлеву знакомо Хрустит солома, И огонек светит…А больше — ни звука! Ни огонечка! Во мраке вьюга Летит по кочкам…Эх, Русь, Россия! Что звону мало? Что загрустила? Что задремала?Давай пожелаем Всем доброй ночи! Давай погуляем! Давай похохочем!И праздник устроим, И карты раскроем… Эх! Козыри свежи. А дураки те же.
Святки
Валентин Берестов
В день рождения Христа В мир приходит красота. Январский лёд Сиянье льёт. Январский наст Пропасть не даст. Январский снег даёт разбег. Днём искромётный и цветной, И так сияет под луной!.. И каждый из январских дней Чуть-чуть, но прежнего длинней. И так пригоден для пиров И встреч любой из вечеров.
31 декабря 1837 года
Владимир Бенедиктов
Звучат часов медлительных удары, И новый год уже полувозник; Он близится; и ты уходишь, старый! Ступай, иди, мучительный старик. На пир зовут: я не пойду на пир. Шуми, толпа, в рассеяньи тревожном; Ничтожествуй, волнообразный мир, И, суетный кружись при блеске ложном Мильонов свеч и лучезарных ламп, Когда, следя мгновений бесконечность, Мой верный стих, мой пяти стопный ямб Минувший год проталкивает в вечность. Скорей, скорей! — настал последний час — И к выходу ему открыты двери. Иди, злой год. Ты много взял у нас, Ты нас обрёк на тяжкие потери… Умолк, угас наш выспренний певец. И музами и славою избранной; Его уж нет — торжественный венец Упал на гроб с главы его венчанной. Угас и он, кто сыпал нам цветы Блестящего, роскошного рассказа И Терека и браного Кавказа Передавал заветные черты. Ещё певца маститого не стало, Ещё почил возлюбленный поэт, Чьё пенье нам с первоначальных лет Игривое и сладкое звучало… Умолк металл осиротелых лир. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Суровый год! Твой кончен ход унылый; Последний твой уже исходит час; Скажи, ужель поэта в мир могилы Могучего переселив от нас, Земле взамен ты не дал поселенца, Руками муз повитого? Ужель Ни одного ты чудного младенца Не положил в земную колыбель? Да и взойдёт он! Таинственных велений Могуществом, быть может, уж влеком, В сей миг с грудным родимой молоком Он пьёт струи грядущих вдохновений, И некогда зиждительным огнём Наш сонный мир он потрясёт и двигнет, И песнь его у гроба нас настигнет, И весело в могилу мы сойдём…
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.