На улице Луна
Ева, как кувшин этрусский, к ней пририсовал я змея, дегустирующей ручкой, как умею, как умею.Не раздумывая долго, я рисунок красной спаржей подарил нервопатологу. Тот его повесил в спальне. Пока красный змей с ужимками Кушал шею, кушал шею, Исходило из кувшина Искушенье, искушенье. Искушенье, Разрушеньем. Кайф, изведанный Исусом, Что-то вроде Воскрешенья, искушение искусством. Это всё произошло На последней Неделе Православной Пасхи: Полускорлупки в воздухе летели, зазубренные, как пачки. P.S. После Пасхи нас несмело Посещает иногда Прародительница Ева В красках гнева и стыда. Мы лежим в зелёных ваннах, Как горошины в стручках. И, проняв твоё Евагелие, Звёзды по небу стучат. В веке пасмурном и скучном Пасха – искушенье кушаньем. Люди чокаются яйцами, Ищут в ближнем дурака. Указательными Пальцами Крутят в области виска. На рисунке озарялись Линии от перегрева. Женщина разорялась: “Я – Ева!” Я – Ева русская, лучшая Из всех существовавших Ев, Все эво- и рево-люции Людские – блеф! Душа – спор Голубки и ягуара. Это моя скорлупа и аура. Любовь – это понимание Другого. Понять весь Свет, Послав всех к Евиной маме, которой на свете нет. Люди в большинстве не Лувры, приветик Шереметьеву! Верьте в луны, луны, луны! Верьте в Еву! Все вы психи, аналитики, — Без наития. Не спасут вас частоколы. Попался невропатолог! Я – Ева”… Мы представить не сумеем, Что, быть может, тривиально Эта женщина со змеем Над учёным вытворяла. Последнее, что помнил невро- Патолог – Пальцы с утолщением, как трефы, Волнующие нерпавдоподобно. Самого невропатолога Мы увидим через сутки. Кровь хлестала из проколов, Он в свихнувшемся рассудке. Точно шрамы, были помочи, Волосы дымились хлоркой, И объяснялся он при помощи Федерико Гарсиа Лорки… “Huye luna, luna, luna!” Что по-русски значит – Полундра! Я писал про Лорку в юности. Теперь снова погиб прилюдно. Верьте в луны, луны, луны! Льёт луна сквозь наши сны Водопады из гальюна, Как сверкают колуны. Лес, одетый в галуны. И в мозгу прошелестело – Что Евангелие от Евы, Есть евангелие Луны. Ева, как Луна, – одна. Скорлупа? Баул без дна? Небеса начнут с нуля. Улица луной полна. НА УЛ. ЛУНА.
Похожие по настроению
В деревне
Андрей Белый
Ходят плечи, ходят трясом, Стонет в ночь она, — Прошушукнет поздним класом Стебель у окна. «Ты померкни, свет постылый, — В вечный темень сгинь! Нет, не встанет из могилы Сокол мой: аминь! Как проходят дни за днями. Палец жжет кольцо». Мухи черными роями Плещут ей в лицо. Прошушукнет поздним класом Стебель у окна. Ходят плечи, ходят трясом, — Стонет в ночь она. Стар садится под оконцем Любу обнимать: «Задарю тебя червонцем, — Дай с тобой поспать!» Но в оправе серебрёной Стукнул грозен перст. «Сгинь», — и молоньей зеленой Небосвод отверст. «Ты, обитель, богомольца В скит принять сумей!» Но, взвивая блеском кольца, Прыщет в небо змей.
Бульвар в Лозанне
Андрей Андреевич Вознесенский
Шёл в гору от цветочного ларька, вдруг машинально повернул налево. Взгляд пригвоздила медная доска — за каламбур простите — «ЦветаЕва». Зачем я езжу третий год подряд в Лозанну? Положить два георгина к дверям, где пела сотню лет назад — за каламбур простите — субМарина. С балкона на лагуну кину взгляд на улочку с афишею «Vagina». Есть звукоряд. Он непереводимый.Нет девочки. Её слова болят. И слава Богу, что прошла ангина.
По полу лучи луны разлились
Анна Андреевна Ахматова
По полу лучи луны разлились. Сердце сразу замерло, зажглось, И блаженно пальцы опустились В волны светлых, словно лен, волос. Молния блеснула, точно спичка, И на тусклом небе умерла. В белом платье ласковая птичка На кровати у меня спала. Встрепенулась и сложила руки, Зашептав: «О, Боже, где же Ты?» Голоса пленительные звуки Помню, помню, как они чисты.
Ева
Борис Леонидович Пастернак
Стоят деревья у воды, И полдень с берега крутого Закинул облака в пруды, Как переметы рыболова.Как невод, тонет небосвод, И в это небо, точно в сети, Толпа купальщиков плывет — Мужчины, женщины и дети.Пять-шесть купальщиц в лозняке Выходят на берег без шума И выжимают на песке Свои купальные костюмы.И наподобие ужей Ползут и вьются кольца пряжи, Как будто искуситель-змей Скрывался в мокром трикотаже.О женщина, твой вид и взгляд Ничуть меня в тупик не ставят. Ты вся — как горла перехват, Когда его волненье сдавит.Ты создана как бы вчерне, Как строчка из другого цикла, Как будто не шутя во сне Из моего ребра возникла.И тотчас вырвалась из рук И выскользнула из объятья, Сама — смятенье и испуг И сердца мужеского сжатье.
Лунная
Елена Гуро
Над крышами месяц пустой бродил, Одиноки казались трубы… Грациозно месяцу дуралей Протягивал губы. Видели как-то месяц в колпаке, И, ах, как мы смеялись! «Бубенцы, бубенцы на дураке!»………………………….Время шло, — а минуты остались. Бубенцы, бубенцы на дураке… Так они заливались! Месяц светил на чердаке. И кошки заволновались.………………………….Кто-то бродил без конца, без конца, Танцевал и глядел в окна, А оттуда мигала ему пустота… Ха, ха, ха, — хохотали стекла… Можно на крыше заночевать, Но место есть и на площади!………………………….Улыбается вывеске фонарь, И извозчичьей лошади.
Много слов говорил умудренных…
Евгений Александрович Евтушенко
Много слов говорил умудренных, много гладил тебя по плечу, а ты плакала, словно ребенок, что тебя полюбить не хочу. И рванулась ты к ливню и к ветру, как остаться тебя ни просил. Черный зонт то тянул тебя кверху, то, захлопавши, вбок относил. И как будто оно опустело, погруженное в забытье, это детское тонкое тело, это хрупкое тело твое. И кричали вокруг водостоки, словно криком кричал белый свет: "Мы жестоки, жестоки, жестоки, и за это пощады нам нет". Все жестоко - и крыши, и стены, и над городом неспроста телевизорные антенны, как распятия без Христа...
Печально-желтая луна
Георгий Адамович
Печально-желтая луна. Рассвет Чуть брезжит над дымящейся рекою, И тело мертвое лежит… О, бред! К чему так долго ты владеешь мною?Туман. Дубы. Германские леса. Печально-желтая луна над ними. У женщины безмолвной волоса Распущены… Но трудно вспомнить имя.Гудруна, ты ли это?. О, не плачь Над трупом распростертого героя! Он крепко спит… И лишь его палач Нигде на свете не найдет покоя.За доблесть поднялась его рука, Но не боится доблести измена, И вот лежит он… Эти облака Летят и рвутся, как морская пена.И лес, и море, и твоя любовь, И Рейн дымящийся, — все умирает, Но в памяти моей, Гудруна, вновь Их для чего-то время воскрешает.Как мглисто здесь, какая тишина, И двое нас… Не надо утешенья! Есть только ночь. Есть желтая луна, И только Славы и Добра крушенье.
Ева или Лилит
Николай Степанович Гумилев
Ты не знаешь сказанья о деве Лилит, С кем был счастлив в раю первозданном Адам, Но ты всё ж из немногих, чьё сердце болит По душе окрылённой и вольным садам. Ты об Еве слыхала, конечно, не раз, О праматери Еве, хранящей очаг, Но с какой-то тревогой… И этот рассказ Для тебя был смешное безумье и мрак. У Лилит — недоступных созвездий венец, В её странах алмазные солнца цветут: А у Евы — и дети, и стадо овец, В огороде картофель, и в доме уют. Ты ещё не узнала себя самоё. Ева ты — иль Лилит? О, когда он придёт, Тот, кто робкое, жадное сердце твоё Без дорог унесёт в зачарованный грот. Он умеет блуждать под уступами гор И умеет спускаться на дно пропастей, Не цветок — его сердце, оно — метеор, И в душе его звёздно от дум и страстей. Если надо, он царство тебе покорит, Если надо, пойдёт с воровскою сумой, Но всегда и повсюду — от Евы Лилит, — Он тебя сохранит от тебя же самой.
За женщиной
Владимир Владимирович Маяковский
Раздвинув локтем тумана дрожжи, цедил белила из черной фляжки и, бросив в небо косые вожжи, качался в тучах, седой и тяжкий. В расплаве меди домов полуда, дрожанья улиц едва хранимы, дразнимы красным покровом блуда, рогами в небо вонзались дымы. Вулканы-бедра за льдами платий, колосья грудей для жатвы спелы. От тротуаров с ужимкой татьей ревниво взвились тупые стрелы. Вспугнув копытом молитвы высей, арканом в небе поймали бога и, ощипавши с улыбкой крысьей, глумясь, тащили сквозь щель порога. Восток заметил их в переулке, гримасу неба отбросил выше и, выдрав солнце из черной сумки, ударил с злобой по ребрам крыши.
Из мира уползли, и ноют на луне
Владимир Владимирович Набоков
Из мира уползли — и ноют на луне шарманщики воспоминаний… Кто входит? Муза, ты? Нет, не садись ко мне: я только пасмурный изгнанник. Полжизни — тут, в столе, шуршит она в руках, тетради трогаю, хрустящий клин веера, стихи — души певучий прах,- и грудью задвигаю ящик… И вот уходит все, и я — в тенях ночных, и прошлое горит неяро, как в черепе сквозном, в провалах костяных зажженный восковой огарок… И ланнеровский вальс не может заглушить… Откуда?.. Уходи… Не надо… Как были хороши… Мне лепестков не сшить, а тлен цветочный сладок, сладок… Не говори со мной в такие вечера, в часы томленья и тумана, когда мне чудится невнятная игра ушедших на луну шарманок…
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.