Мы кочевые
Мы — кочевые, мы — кочевые, мы, очевидно, сегодня чудом переночуем, а там — увидим!
Квартиры наши конспиративны, как в спиритизме, чужие стены гудят как храмы, чужие драмы,
со стен пожаром холсты и схимники… а ну пошарим — что в холодильнике?
Не нас заждался на кухне газ, и к телефонам зовут не нас,
наиродное среди чужого, и как ожоги,
чьи поцелуи горят во тьме, еще не выветрившиеся вполне?
Милая, милая, что с тобой? Мы эмигрировали в край чужой,
ну что за город, глухой как чушки, где прячут чувства?
Позорно пузо растить чинуше — но почему же,
когда мы рядом, когда нам здорово — что ж тут позорного?
Опасно с кафедр нести напраслину — что ж в нас опасного?
не мы опасны, а вы лабазны, людье, которым любовь опасна!
Опротивели, конспиративные!.. Поджечь обои? вспороть картины? об стены треснуть сервиз, съезжая?..
«Не трожь тарелку — она чужая».
Похожие по настроению
Хищники на Чегеме
Александр Сергеевич Грибоедов
Окопайтесь рвами, рвами! Отразите смерть и плен — Блеском ружей, твержей стен! Как ни крепки вы стенами, Мы над вами, мы над вами, Будто быстрые орлы Над челом крутой скалы. Мрак за нас ночей безлунных, Шум потока, выси гор, Дождь и мгла, и вихрей спор, На угон коней табунных, На овец золоторунных, Где витают вепрь и волк, Наш залег отважный полк. Живы в нас отцов обряды, Кровь их буйная жива. Та же в небе синева, Те же льдяные громады, Те же с ревом водопады, Та же дикость, красота По ущельям разлита! Наши — камни, наши — кручи! Русь! зачем воюешь ты Вековые высоты? Досягнешь ли? — Вон над тучей — Двувершинный и могучий {*} Режется из облаков Над главой твоих полков. Пар из бездны отдаленной Вьется по его плечам; Вот невидим он очам!.. Той же тканию свиенной Так же скрыты мы мгновенно, Вмиг явились, мигом нет, Выстрел, два, и сгинул след. Двиньтесь узкою тропою! Не в краю вы сел и нив. Здесь стремнина, там обрыв, Тут утес: — берите с бою. Камень, сорванный стопою, В глубь летит, разбитый в прах; Риньтесь с ним, откиньте страх! Ждем. — Готовы к новой сече… Но и слух о них исчез!… Загорайся, древний лес! Лейся, зарево, далече! Мы обсядем в дружном вече, И по ряду, дележом, Делим взятое ножом. Доли лучшие отложим Нашим панцирным князьям, И джигитам, узденям Юных пленниц приумножим, И кадиям, людям божьим, Красных отроков дадим (Верой стан наш невредим). Узникам удел обычный, — Над рабами высока Их стяжателей рука. Узы — жребий им приличный; В их земле и свет темничный! И ужасен ли обмен? Дома — цепи! в чуже — плен! Делим женам ожерелье, Вот обломки хрусталя! Пьем бузу! Стони, земля! Кликом огласись, ущелье! Падшим мир, живым веселье.) Раз еще увидел взор Вольный край родимых гор! { Эльбрус.}*
А.М. Поццо (Пройдем и мы
Андрей Белый
Пройдем и мы: медлительным покоем В полет минут. Проходит все: часы полночным боем По-прежнему зовут. Страна моя, страна моя родная! Я твой, я — твой: Прими меня, рыдая… И не зная! Покрой сырой травой. Разгулом тех же пламенных закатов Гори в груди, Подъявши стаи зарев и набатов… Зови Его, — гуди! Пусть мы — в ночи! Пусть — ночи бездорожий! Пусть — сон и сон!.. В покое зорь и в предрассветной дрожи За ночью — Он!
Почему мы исчезаем…
Булат Шалвович Окуджава
Почему мы исчезаем, превращаясь в дым и пепел, в глинозем, в солончаки, в дух, что так неосязаем, в прах, что выглядит нелепым, — нытики и остряки? Почему мы исчезаем так внезапно, так жестоко, даже слишком, может быть? Потому что притязаем, докопавшись до истока, миру истину открыть. Вот она в руках как будто, можно, кажется, потрогать, свет ее слепит глаза... В ту же самую минуту Некто нас берет под локоть и уводит в небеса. Это так несправедливо, горько и невероятно — невозможно осознать: был счастливым, жил красиво, но уже нельзя обратно, чтоб по-умному начать. Может быть, идущий следом, зная обо всем об этом, изберет надежный путь? Может, новая когорта из людей иного сорта изловчится как-нибудь? Все чревато повтореньем. Он, объятый вдохновеньем, зорко с облака следит. И грядущим поколеньям, обоженным нетерпеньем, тоже это предстоит.
На завалинке (Беседа деда Софрона)
Демьян Бедный
Кто на завалинке? А, ты, сосед Панкрат! Здорово, брат! Абросим, здравствуй! Друг Микеша, это ты ли? Ну, что вы, деда не забыли? А я-то до чего вас, братцы, видеть рад!.. Покинувши на время Петроград, Прибрёл я, старина, в родную деревеньку. Что? Как мне в Питере жилось? Перебивался помаленьку, Всего изведать довелось. С врагами нашими за наше дело споря, Немало вытерпел я горя, Но… терпит бог грехам пока: Не только мяли нам бока, Мы тоже кой-кому помяли их изрядно. Да, схватка крепкая была… Как вообще идут дела? Ну, не скажу, чтоб очень ладно: Тут, глядь, подвох, а там — затор. Народные враги — они не дремлют тоже. Одначе мы… того… нажмём на них построже. Чай, не о пустяках ведём мы с ними спор. Не в том суть нашей схватки, Что мироедов мы уложим на лопатки. Нет, надо, чтобы враг наш лютый — сбитый с ног — Подняться больше уж не мог. Иначе, милые, сыграем мы впустую. Подобный проигрыш случался зачастую. Раз наши вечные враги, Очнувшись, сил накопят, Они не то что гнуть начнут нас в три дуги, А всех в крови утопят. И учинят грабёж такой, Что ой-ой-ой! Вот почему всегда твержу я, Чтоб по головке, мол, не гладили буржуя. Вот, други-братцы, почему Из щелкопёров кой-кому, Умам трусливым и нелепым, Я стариком кажусь свирепым. А вся загвоздка в том, что я твержу одно: Родной народ, тебе другого не дано. Сваливши с плеч своих грабительскую шайку, Завинчивай покрепче гайку! Завинчивай покрепче гайку!! И если хочешь ты по новой полосе Пройти с сохою трудовою, Все корни выкорчуй! Все корни злые, все, Со всею мусорной травою!..
Келломяки
Иосиф Александрович Бродский
I]М. Б.[/II[/B] Заблудившийся в дюнах, отобранных у чухны, городок из фанеры, в чьих стенах едва чихни — телеграмма летит из Швеции: «Будь здоров». И никаким топором не наколешь дров отопить помещенье. Наоборот, иной дом согреть порывался своей спиной самую зиму и разводил цветы в синих стеклах веранды по вечерам; и ты, как готовясь к побегу и азимут отыскав, засыпала там в шерстяных носках. [B]II[/B] Мелкие, плоские волны моря на букву «б», сильно схожие издали с мыслями о себе, набегали извилинами на пустынный пляж и смерзались в морщины. Сухой мандраж голых прутьев боярышника вынуждал порой сетчатку покрыться рябой корой. А то возникали чайки из снежной мглы, как замусоленные ничьей рукой углы белого, как пустая бумага, дня; и подолгу никто не зажигал огня. [B]III[/B] В маленьких городках узнаешь людей не в лицо, но по спинам длинных очередей; и населенье в субботу выстраивалось гуськом, как караван в пустыне, за сах. песком или сеткой салаки, пробивавшей в бюджете брешь. В маленьком городе обыкновенно ешь то же, что остальные. И отличить себя можно было от них лишь срисовывая с рубля шпиль кремля, сужавшегося к звезде, либо — видя вещи твои везде. [B]IV[/B] Несмотря на все это, были они крепки, эти брошенные спичечные коробки с громыхавшими в них посудой двумя-тремя сырыми головками. И, воробья кормя, на него там смотрели всею семьей в окно, где деревья тоже сливались потом в одно черное дерево, стараясь перерасти небо — что и случалось часам к шести, когда книга захлопывалась и когда от тебя оставались лишь губы, как от того кота. [B]V[/B] Эта внешняя щедрость, этот, на то пошло, дар — холодея внутри, источать тепло вовне — постояльцев сближал с жильем, и зима простыню на веревке считала своим бельем. Это сковывало разговоры; смех громко скрипел, оставляя следы, как снег, опушавший изморозью, точно хвою, края местоимений и превращавший «я» в кристалл, отливавший твердою бирюзой, но таявший после твоей слезой. [B]VI[/B] Было ли вправду все это? и если да, на кой будоражить теперь этих бывших вещей покой, вспоминая подробности, подгоняя сосну к сосне, имитируя — часто удачно — тот свет во сне? Воскресают, кто верует: в ангелов, в корни (лес); а что Келломяки ведали, кроме рельс и расписанья железных вещей, свистя возникавших из небытия, пять минут спустя и растворявшихся в нем же, жадно глотавшем жесть, мысль о любви и успевших сесть? [B]VII[/B] Ничего. Негашеная известь зимних пространств, свой корм подбирая с пустынных пригородных платформ, оставляла на них под тяжестью хвойных лап настоящее в черном пальто, чей драп, более прочный, нежели шевиот, предохранял там от будущего и от прошлого лучше, чем дымным стеклом — буфет. Нет ничего постоянней, чем черный цвет; так возникают буквы, либо — мотив «Кармен», так засыпают одетыми противники перемен. [B]VIII[/B] Больше уже ту дверь не отпирать ключом с замысловатой бородкой, и не включить плечом электричество в кухне к радости огурца. Эта скворешня пережила скворца, кучевые и перистые стада. С точки зрения времени, нет «тогда»: есть только «там». И «там», напрягая взор, память бродит по комнатам в сумерках, точно вор, шаря в шкафах, роняя на пол роман, запуская руку к себе в карман. [B]IX[/B] В середине жизни, в густом лесу, человеку свойственно оглядываться — как беглецу или преступнику: то хрустнет ветка, то всплеск струи. Но прошедшее время вовсе не пума и не борзая, чтоб прыгнуть на спину и, свалив жертву на землю, вас задушить в своих нежных объятьях: ибо — не те бока, и Нарциссом брезгающая река покрывается льдом (рыба, подумав про свое консервное серебро, Xуплывает заранее). Ты могла бы сказать, скрепя сердце, что просто пыталась предохранить себя от больших превращений, как та плотва; что всякая точка в пространстве есть точка «a» и нормальный экспресс, игнорируя «b» и «c», выпускает, затормозив, в конце алфавита пар из запятых ноздрей; что вода из бассейна вытекает куда быстрей, чем вливается в оный через одну или несколько труб: подчиняясь дну. [B]XI[/B] Можно кивнуть и признать, что простой урок лобачевских полозьев ландшафту пошел не впрок, что Финляндия спит, затаив в груди нелюбовь к лыжным палкам — теперь, поди, из алюминия: лучше, видать, для рук. Но по ним уже не узнать, как горит бамбук, не представить пальму, муху це-це, фокстрот, монолог попугая — вернее, тот вид параллелей, где голым — поскольку край света — гулял, как дикарь, Маклай. [B]XII[/B] В маленьких городках, хранящих в подвалах скарб, как чужих фотографий, не держат карт — даже игральных — как бы кладя предел покушеньям судьбы на беззащитность тел. Существуют обои; и населенный пункт освобождаем ими обычно от внешних пут столь успешно, что дым норовит назад воротиться в трубу, не подводить фасад; что оставляют, слившиеся в одно, белое после себя пятно. [B]XIII[/B] Необязательно помнить, как звали тебя, меня; тебе достаточно блузки и мне — ремня, чтоб увидеть в трельяже (то есть, подать слепцу), что безымянность нам в самый раз, к лицу, как в итоге всему живому, с лица земли стираемому беззвучным всех клеток «пли». У вещей есть пределы. Особенно — их длина, неспособность сдвинуться с места. И наше право на «здесь» простиралось не дальше, чем в ясный день клином падавшая в сугробы тень [B]XIV[/B] дровяного сарая. Глядя в другой пейзаж, будем считать, что клин этот острый — наш общий локоть, выдвинутый вовне, которого ни тебе, ни мне не укусить, ни, подавно, поцеловать. В этом смысле, мы слились, хотя кровать даже не скрипнула. Ибо она теперь целый мир, где тоже есть сбоку дверь. Но и она — точно слышала где-то звон — годится только, чтоб выйти вон.
Переселенцами…
Марина Ивановна Цветаева
Переселенцами — В какой Нью-Йорк? Вражду вселенскую Взвалив на горб — Ведь и медведи мы! Ведь и татары мы! Вшами изъедены Идём — с пожарами! Покамест — в долг ещё! А там, из тьмы — Сонмы и полчища Таких, как мы. Полураскосая Стальная щель. Дикими космами От плеч — метель. — Во имя Господа! Во имя Разума! — Ведь и короста мы, Ведь и проказа мы! Волчьими искрами Сквозь вьюжный мех — Звезда российская: Противу всех! Отцеубийцами — В какую дичь? Не ошибиться бы, Вселенский бич! «Люд земледельческий, Вставай с постелею!» И вот с расстрельщиком Бредёт расстрелянный, И дружной папертью, — Рвань к голытьбе: «Мир белоскатертный! Ужо тебе!»
Не сходим на вокзалах мы
Михаил Анчаров
Не сходим на вокзалах мы В местечках по пути. Китайскими базарами Бродить мы не хотим. Дымок унылым инеем Ложится в гаолян. Летит на сопки синие На фанзы и поля. А мимо города летят И трубами торчат, Тяжелые, жандармские, Литого кирпича. Детская экзотика, Таинственный Китай — Бордели да наркотики, Вонь да нищета. Мы жили здесь неделями, От ярости дрожа. Мы все здесь переделали, Да надо уезжать. Бежит дорога хмурая, Чужая сторона. Манчжурия, Манчжурия, Проклятая страна!
Ровесникам
Роберт Иванович Рождественский
Знаешь, друг, мы, наверно, с рожденья такие… Сто разлук нам пророчили скорую гибель. Сто смертей усмехались беззубыми ртами. Наши мамы вестей месяцами от нас ожидали… Мы росли — поколение рвущихся плавать. Мы пришли в этот мир, чтоб смеяться и плакать, видеть смерть и, в открытое море бросаясь, песни петь, целовать неприступных красавиц! Мы пришли быть, где необходимо и трудно… От земли города поднимаются круто. Век суров. Почерневшие реки дымятся. Свет костров лег на жесткие щеки румянцем… Как всегда, полночь смотрит немыми глазами. Поезда отправляются по расписанью. Мы ложимся спать. Кров родительский сдержанно хвалим. Но опять уезжаем, летим, отплываем! Двадцать раз за окном зори алое знамя подымут… Знаю я: мы однажды уйдем к тем, которые сраму не имут. Ничего не сказав. Не успев попрощаться… Что с того? Все равно: это — слышишь ты?— счастье. Сеять хлеб на равнинах, ветрами продутых… Жить взахлеб! Это здорово кто-то придумал!
Отречемся
Владимир Владимирович Маяковский
Дом за домом крыши вздымай, в небо трубы вверти! Рабочее тело хольте дома, тройной кубатурой квартир. Квартирка нарядная, открывай парадное! Входим — и увидели: вид — удивителен. Стена — в гвоздях. Утыкали ее. Бушуйте над чердаками, зи́мы, — а у нас в столовой висит белье гирляндой разных невыразимых. Изящно сплетая визголосие хоровое, надрывают дети силенки, пока, украшая отопление паровое, испаряются и высыхают пеленки. Уберись во-свояси, гигиена незваная, росой омывайте глаза. Зачем нам ванная?! Вылазит из ванной проживающая в ванне коза. Форточки заперты: «Не отдадим вентиляции пот рабочих пор!» Аж лампы сквозь воздух, как свечи, фитилятся, хоть вешай на воздух топор. Потолок в паутинных усах. Голова от гудения пухнет. В четыре глотки гудят примуса на удивление газовой кухне. Зажал топор папашин кулачи́на, — из ноздрей табачные кольца, — для самовара тонкая лучина папашей на паркете колется. Свезенной невыбитой рухляди скоп озирает со шкафа приехавший клоп: «Обстановочка ничего — годится. Начнем размножаться и плодиться». Мораль стиха понятна сама, гвоздями в мозг вбита: — Товарищи, переезжая в новые дома, отречемся от старого быта!
Мы воспитаны в презреньи к воровству…
Владимир Семенович Высоцкий
Мы воспитаны в презреньи к воровству И еще - к употребленью алкоголя, В безразличьи к иностранному родству, В поклоненьи ко всесилию контроля. Вот - география, А вот - органика, У них там - мафия... У нас - пока никак. У нас - балет, у нас - заводы и икра, У нас - прелестные курорты и надои, Аэрофлот, Толстой, арбузы, танкера И в бронзе отлитые разные герои. Потом, позвольте-ка, Ведь там - побоище, У них - эротика, У нас - не то еще. На миллионы, миллиарды киловатт В душе людей поднялись наши настроенья,- И каждый, скажем, китобой или домкрат Дает нам прибыль всесоюзного значенья. Вот цифры выпивших, Больная психика... У них там - хиппи же, У нас - мерси пока. Да что, товарищи, молчать про капитал, Который Маркс еще клеймил в известной книге! У них - напалм, а тут - банкет, а тут - накал И незначительные личные интриги. Там - Джонни с Джимами Всенаплевающе Дымят машинами, Тут - нет пока еще. Куда идем, чему завидуем подчас! Свобода слова вся пропахла нафталином! Я кончил, все. Когда я говорил "у нас" - Имел себя в виду, а я - завмагазином. Не надо нам уже Всех тех, кто хаяли,- Я еду к бабушке - Она в Израиле.
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.