Муравей
Он приплыл со мной с того берега, заблудившись в лодке моей. Не берут его в муравейники. С того берега муравей.Черный он, и яички беленькие, даже, может быть, побелей… Только он муравей с того берега, с того берега муравей.С того берега он, наверное, как католикам старовер, где иголки таскать повелено остриями не вниз, а вверх.Я б отвез тебя, черта беглого, да в толпе не понять — кто чей. Я и сам не имею пеленга того берега, муравей.Того берега, где со спелинкой земляниковые бока… Даже я не умею пеленга, чтобы сдвинулись берега!Через месяц на щепке, как Беринг, доплывет он к семье своей, но ответят ему с того берега: «С того берега муравей».
Похожие по настроению
Отпевание
Андрей Белый
Лежу в цветах онемелых, Пунцовых,— В гиацинтах розовых и лиловых, И белых.Без слов Вознес мой друг —Меж искристых блесток Парчи —Малиновый пук Цветов —В жестокий блеск Свечи.Приходите, гостьи и гости,— Прошепчите «О боже», Оставляя в прихожейЗонты и трости:Вот — мои кости…Чтоб услышать мне смех истерический, Возложите венок металлический!Отпевание, рыдания В сквозных, в янтарных лучах:До свидания — В местах, Где нет ни болезни, ни воздыхания!Дьякон крякнул, Кадилом звякнул:«Упокой, господи, душу усопшего раба твоего…»Вокруг — Невеста, любовница, друг И цветов малиновый пук,А со мной — никого, Ничего.Сквозь горсти цветов онемелых, Пунцовых — Савана лопасти — Из гиацинтов лиловых И белых — Плещут в загробные пропасти.
На откосе
Андрей Белый
Вот прошел леса и долы. Подо мной откос. На реке огонь веселый Блещет с дальних кос. В зеленях меж гнезд и норок Протоптал я стезь. Берегись ты, лютый ворог, Берегись, я — здесь. Близок час: падешь в крови ты Натруди земли, Здесь падешь, ножом пробитый. (Ай, люли-люли!) Ты не бейся, сердце-знахарь. (Ай, люли-люли!) За сохой плетется пахарь Там вдали, вдали. Отнесу тебя, сердешный, В прибережный ров. Будут дни: смиренный, грешный, Поплетусь в Саров. День пройдет: вечор на воле! Лягу под лопух. Не усну от горькой боли Да от черных мух.
Бегство (Ноет грудь в тоске неясной)
Андрей Белый
Ноет грудь в тоске неясной. Путь далек, далек. Я приду с зарею красной В тихий уголок. Девкам в платьицах узорных Песнь сыграю я. Вот на соснах — соснах черных — Пляшет тень моя. Как ты бьешься, как ты стонешь — Вижу, слышу я. Скоро, друг сердечный, сгонишь Стаю воронья. Веют ветры Никнут травки. Петухи кричат. Через лес, через канавки — Прямо на закат. Ей, быстрей! И в душном дыме Вижу — городок. Переулками кривыми Прямо в кабачок.
На берегу
Андрей Андреевич Вознесенский
В лучах заката меж морского скарба, раздавленного кем-то, на спине нашёл я умирающего краба. Перевернул. И возвратил волне. Над ним всплывала белая медуза, и он, горя клешнями под водой, со дна, как герб Советского Союза, вздымался, от заката золотой.
Чужеродное
Андрей Андреевич Вознесенский
Родные берега, родные берега, родные берега — где жили,вы стали навсегда, родные берега — чужими.Чужие берега — чужие берега, чужие берега, отныневы стали навсегда, чужие берега, — родными.
Муравьи
Демьян Бедный
«Рабочей армии мы светлый гимн поем! Связавши жизнь свою с рабочим муравьем, Оповещаем вас, друзья, усталых, потных, Больных, калек и безработных: В таком-то вот дупле открыли мы прием Даянии доброхотных. Да сбудется, что вам лишь грезилось во сне! В порыве к истине, добру, свободе, свету, При вашей помощи, мы по весне Решили основать рабочую газету!» Бог весть, кому пришло в счастливый час на ум Такое наколоть воззванье на репейник, Что рос при входе в муравейник. У муравьев поднялся сразу шум, Движенье, разговоры И споры. От муравья шла новость к муравью: «Слыхал? Газетку, брат, почнем читать свою!» И на газету впрямь средь говора и писка Пошла пребойкая подписка, А дальше — муравей, глядишь, за муравьем, Здесь — в одиночку, там — вдвоем, Отдавшись увлеченью, Несут: кто перышко, кто пух, кто волосок, Кто зернышко, кто целый колосок… Предела нет святому рвеныо! Кипит работа. Через час Подписка и припас Пошли по назначенью. Газету жадно ждут равно — старик, юнец, От нетерпенья изнывая. В начале мая. Газета вышла наконец. На час забыты все заботы, Работникам не до работы: Кто не читает сам, те слушают чтеца. «Так!» «Правда!» «Истина!» «Смотри ж ты, как понятно!» «Читай, миляга, внятно!» Все живо слушают с начала до конца: Тот — крякнет, тот — вздохнет, тот — ахнет… Что не осилил ум, то схвачено чутьем. «Вот… Сла-те, господи! Дождались: муравьем Газетка пахнет!» «Видать: орудуют свои». «Бог помочь им! Святое дело!» «Вот… прямо за душу задело!..» И рядовые муравьи, Кто как хотел и мог, в газету путь проведав, Шлют за статьей статью Про жизнь про горькую свою, Про душегубов-муравьедов, Про то, чтоб муравьям сойтись в одну семью, Скрепивши родственные узы. И до того статьи, как видно, били в цель, Что не прошло и двух недель — Все муравейники сплотилися в союзы! Жизнь муравьиная! С работы — ломит грудь… А тут беда — гнездо загажено, разрыто: То рыло по гнезду прошлося чье-нибудь: То чье-нибудь копыто. Но муравьям теперь не так страшна беда: Газетка скажет, как все сообща поправить, Подскажет остальным товарищам — куда Подмогу братскую направить. Меж тем идет весна. Успело все отцвесть, И время двигается к лету. С газетой — чудеса: денек газета есть, А три дня — нету. Мурашки — ах да ох! Пошли меж ними слухи, Что дело гадят мухи: Все это — их подвох; Что, бог весть, живы все ли В газете земляки; Что все дупло обсели Могильщики-жуки. Мурашки бьют тревогу: «Спешите, братцы, все — газете на подмогу, Чтоб отстоять ее судьбу. Ведь польза от нее так явно всем приметна: Жизнь будет без нее мертва и беспросветна, Как в заколоченном гробу. Припасы наши как ни тощи, Покажемте пример великой нашей мощи И, чтобы доказать, что эта мощь — не тень, Назначим «трудовой» в году особый день, Доход которого отчислим Газете, коей мы живем И пролетарски мыслим! Когда душа горит божественным огнем, — Пусть тучи грозные нависли! — Пред темной силою мы шеи не согнем. Товарищи! Да здравствует подъем! Да будет первый день газеты нашей — «Днем Рабочей вольной мысли!» Стал муравей за муравья, А муравьед за муравьеда. За кем останется победа — Вы догадаетесь, друзья!
Подранок
Евгений Александрович Евтушенко
Андрею ВознесенскомуСюда, к просторам вольным, северным, где крякал мир и нерестился, я прилетел, подранок, селезень, и на Печору опустился.И я почуял всеми нервами, как из-за леса осиянно пахнуло льдинами и нерпами в меня величье океана.Я океан вдохнул и выдохнул, как будто выдохнул печали, и все дробинки кровью вытолкнул, даря на память их Печоре.Они пошли на дно холодное, а сам я, трепетный и легкий, поднялся вновь, крылами хлопая, с какой-то новой силой летною.Меня ветра чуть-чуть покачивали, неся над мхами и кустами. Сопя, дорогу вдаль показывали ондатры мокрыми усами.Через простор земель непаханых, цветы и заячьи орешки, меня несли на пантах бархатных веселоглазые олешки.Когда на кочки я присаживался,— и тундра ягель подносила, и клюква, за зиму прослаженная, себя попробовать просила.И я, затворами облязганный, вдруг понял — я чего-то стою, раз я такою был обласканный твоей, Печора, добротою!Когда-нибудь опять, над Севером, тобой не узнанный, Печора, я пролечу могучим селезнем, сверкая перьями парчово.И ты засмотришься нечаянно на тот полет и оперенье, забыв, что все это не чье-нибудь — твое, Печора, одаренье.И ты не вспомнишь, как ты прятала меня весной, как обреченно то оперенье кровью плакало в твой голубой подол, Печора…
Афганский муравей
Евгений Александрович Евтушенко
Русский парень лежит на афганской земле. Муравей-мусульманин ползёт по скуле. Очень трудно ползти… Мёртвый слишком небрит, и тихонько ему муравей говорит: «Ты не знаешь, где точно скончался от ран. Знаешь только одно — где-то рядом Иран. Почему ты явился с оружием к нам, здесь впервые услышавший слово «ислам»? Что ты дашь нашей родине — нищей, босой, если в собственной — очередь за колбасой? Разве мало убитых вам, — чтобы опять к двадцати миллионам ещё прибавлять?» Русский парень лежит на афганской земле. Муравей-мусульманин ползёт по скуле, и о том, как его бы поднять, воскресить, муравьёв православных он хочет спросить, но на северной родине сирот и вдов маловато осталось таких муравьёв.
Муравьи
Осип Эмильевич Мандельштам
Муравьев не нужно трогать: Третий день в глуши лесов Все идут, пройти не могут Десять тысяч муравьев. Как носильщик настоящий С сундуком семьи своей, Самый черный и блестящий, Самый сильный — муравей! Настоящие вокзалы — Муравейники в лесу: В коридоры, двери, залы Муравьи багаж несут! Самый сильный, самый стойкий, Муравей пришел уже К замечательной постройке В сорок восемь этажей.
Будь человеком
Сергей Владимирович Михалков
В лесу мурашки-муравьи Живут своим трудом, У них обычаи свои И муравейник – дом. Миролюбивые жильцы Без дела не сидят: С утра на пост бегут бойцы, А няньки в детский сад. Рабочий муравей спешит Тропинкой трудовой, С утра до вечера шуршит В траве и под листвой. Ты с палкой по лесу гулял И муравьиный дом, Шутя, до дна расковырял И подпалил потом. Покой и труд большой семьи Нарушила беда. В дыму метались муравьи, Спасаясь кто куда. Трещала хвоя. Тихо тлел Сухой, опавший лист. Спокойно сверху вниз смотрел Жестокий эгоист… За то, что так тебя назвал, Себя я не виню, – Ведь ты того не создавал, Что предавал огню. Живешь ты в атомный наш век И сам – не муравей, Будь Человеком, человек, Ты на земле своей!
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.