Вячеславу Иванову
Случится то, чего не чаешь…
Ты предо мною вырастаешь —
В старинном, черном сюртуке,
Средь старых кресел и диванов,
С тисненым томиком в руке:
Прозрачность. Вячеслав Иванов.
Моргает мне зеленый глаз, —
Летают фейерверки фраз
Гортанной, плачущею гаммой:
Клонясь рассеянным лицом,
Играешь матовым кольцом
С огромной, ясной пентаграммой.
Нам подают китайский чай, Мы оба кушаем печенье; И — вспоминаем невзначай Людей великих изреченья; Летают звуки звонких слов, Во мне рождая умиленье, Как зов назойливых рогов, Как тонкое, петушье пенье.
Ты мне давно, давно знаком — (Знаком, быть может, до рожденья) — Янтарно-розовым лицом, Власы колеблющим перстом И — длиннополым сюртуком (Добычей, вероятно, моли) — Знаком до ужаса, до боли!
Знаком большим безбровым лбом В золотокосмом ореоле
Похожие по настроению
Вячеславу Иванову
Александр Александрович Блок
Был скрипок вой в разгаре бала. Вином и кровию дыша, В ту ночь нам судьбы диктовала Восстанья страшная душа. Из стран чужих, из стран далеких В наш огнь вступивши снеговой, В кругу безумных, томнооких Ты золотою встал главой. Слегка согбен, не стар, не молод, Весь — излученье тайных сил, О, скольких душ пустынный холод Своим ты холодом пронзил! Был миг — неведомая сила, Восторгом разрывая грудь, Сребристым звоном оглушила, Секучим снегом ослепила, Блаженством исказила путь! И в этот миг, в слепящей вьюге, Не ведаю, в какой стране, Не ведаю, в котором круге, Твой странный лик явился мне… И я, дичившийся доселе Очей пронзительных твоих, Взглянул… И наши души спели В те дни один и тот же стих. Но миновалась ныне вьюга. И горькой складкой те года Легли на сердце мне. И друга В тебе не вижу, как тогда. Как в годы юности, не знаю Бездонных чар твоей души… Порой, как прежде, различаю Песнь соловья в твоей глуши… И много чар, и много песен, И древних ликов красоты… Твой мир, поистине, чудесен! Да, царь самодержавный — ты. А я, печальный, нищий, жесткий, В час утра встретивший зарю, Теперь на пыльном перекрестке На царский поезд твой смотрю.
Я это знал
Андрей Белый
В окне: там дев сквозных пурга, Серебряных, — их в воздух бросит; С них отрясает там снега, О сучья рвет; взовьет и носит. Взлетят и дико взвизгнут в ночь, Заслышав черных коней травлю. Печальных дум не превозмочь. Я бурю бешеную славлю. Когда пойду в ночную ярь, Чтоб кануть в бархате хрустящем, Пространство черное, ударь, — Мне в грудь ударь мечом разящим. Уснувший дом. И мы вдвоем. Пришла: «Я клятвы не нарушу!..» Глаза: но синим, синим льдом Твои глаза зеркалят душу. Давно всё знаю наизусть. Свершайся, роковая сказка! Безмерная, немая грусть! Холодная, немая ласка! Так это ты (ужель, ужель!), Моя серебряная дева (Меня лизнувшая метель В волнах воздушного напева), Свивая нежное руно, Смеясь и плача над поэтом, — Ты просочилась мне в окно Снеговым, хрупким белоцветом? Пылит кисеи кисейный дым. Как лилия, рука сквозная… Укрой меня плащом седым, Приемли, скатерть ледяная. Заутра твой уснувший друг Не тронется зеркальным телом. Повиснет красный, тусклый крут На облаке осиротелом.
Лэ I (О вы, белосиреневые сны)
Игорь Северянин
О вы, белосиреневые сны, Объятые вервэновой печалью! О, абрис абрикосовой весны! О, личико, окутанное шалью Лимонною, ажурною, кисейною! О, женщина с душой вервэновейною, Приснившаяся в оттепель февралью!.. Приснившееся в оттепель февралью — В моем коттэдже у кривой сосны — Лицо под фиолетовой вуалью, Лицо, глаза которого грустны И, как вуаль, немного фиолетовы, Я знал тебя, и, может быть, от этого Мне многие туманности ясны… Мне многие туманности ясны, Они влекут недостижимой далью… Ах, все наливки для меня вкусны, Но предпочту кизилью и миндалью; От них мои мечты ажурно кружатся, То ярко грозоносятся, то вьюжатся, Как ты, рояль с надавленной педалью… О ты, рояль с надавленной педалью И с запахом вервэновой волны, Ты озарял квартиру генералью Созвучьями, текущими с луны… Улыбки уст твоих клавиатурные… Ее лица черты колоратурные На фоне бирюзовой тишины… На фоне бирюзовой тишины Я помню краску губ ее коралью, Ее волос взволнованные льны И всю ее фигуру феодалью… Мы не были как будто влюблены, А может быть — немного: ведь под алью Ее слова чуть видны, чуть слышны… Ее слова чуть видны, чуть слышны, Заглушены поющею роялью И шумом голосов заглушены, Они влекут мечтанно к изначалью — И я переношу свои страдания В великолепный хаос мироздания, Создавший и холеру, и… Италию! Создавший и холеру, и Италию, Тебе мои моленья не нужны… Мне хочется обнять ее за талию: Ее глаза зовущие нежны; В них ласковость улыбчиво прищурена, Им фимиамов множество воскурено… — О вы, белосиреневые сны!.. О вы, белосиреневые сны, Приснившиеся в оттепель февралью! Мне многие туманности ясны, И — ты, рояль с надавленной педалью… На фоне бирюзовой тишины Ее слова чуть видны, чуть слышны Создавшему холеру и Италию…
Владимиру Маяковскому
Игорь Северянин
Мой друг, Владимир Маяковский, В былые годы озорник, Дразнить толпу любил чертовски, Показывая ей язык. Ходил в широкой желтой кофте, То надевал вишневый фрак. Казалось, звал: «Окатострофьте, Мещане, свой промозглый мрак!» В громоздкообразные строки, — То в полсажени, то в вершок, — Он щедро вкладывал упреки Тому, кто звал стихи «стишок»… Его раскатный, трибунальный, Толпу клонящий долу бас Гремел по всей отчизне сальной, Где поп, жандарм и свинопас. В те годы черного режима Мы подняли в искусстве смерч. Володя! Помнишь горы Крыма И скукой скорченную Керчь? О вспомни, вспомни, колобродя Воспоминаний дальних мгу, В Гурзуф и Ялту, мой Володя, Поездку в снежную пургу. В авто от берегов Салгира С закусками и коньяком И этот кошелек банкира, Вдруг ставший нашим кошельком! Ты помнишь нашу Валентину, Что чуть не стала лишь моей?! Благодаря тебе, я вынул Из сердца «девушку из фей»… И, наконец, ты помнишь Сонку, Почти мою, совсем твою, Такую шалую девчонку, Такую нежную змею?… О, если ты, Владимир, помнишь Все эти беглые штрихи, Ты мне побольше, поогромней Швырни ответные стихи!
Портрет
Максимилиан Александрович Волошин
Я вся — тона жемчужной акварели, Я бледный стебель ландыша лесного, Я легкость стройная обвисшей мягкой ели, Я изморозь зари, мерцанье дна морского. Там, где фиалки и бледное золото Скованы в зори ударами молота, В старых церквах, где полет тишины Полон сухим ароматом сосны,— Я жидкий блеск икон в дрожащих струйках дыма, Я шелест старины, скользящей мимо, Я струйки белые угаснувшей метели, Я бледные тона жемчужной акварели.
Вячеславу Иванову
Максимилиан Александрович Волошин
Я здесь расту один, как пыльная агава, На голых берегах, среди сожженных гор. Здесь моря вещего глаголящий простор И одиночества змеиная отрава. А там, на севере, крылами плещет слава, Восходит древний бог на жертвенный костер, Там в дар ему несут кошницы легких Ор2… Там льды Валерия, там солнца Вячеслава, Там брызнул Константин певучих саламандр, Там снежный хмель взрастил и розлил Александр, Там лидиин «Осел» мечтою осиян И лаврами увит, там нежные Хариты Сплетают верески свирельной Маргариты… О, мудрый Вячеслав,- Максимильян.
Вячеславу Иванову (Ты пишешь перстом на песке…)
Марина Ивановна Цветаева
Ты пишешь перстом на песке, А я подошла и читаю. Уже седина на виске. Моя голова — золотая. Как будто в песчаный сугроб Глаза мне зарыли живые. Так дети сияющий лоб Над Библией клонят впервые. Уж лучше мне камень толочь! Нет, горлинкой к воронам в стаю! Над каждой песчинкою — ночь. А я все стою и читаю.
Товарищ
Николай Степанович Гумилев
Что-то подходит близко, верно, Холод томящий в грудь проник. Каждою ночью в тьме безмерной Я вижу милый, странный лик.Старый товарищ, древний ловчий, Снова встаешь ты с ночного дна, Тигра смелее, барса ловчее, Сильнее грузного слона.Помню, все помню; как забуду Рыжие кудри, крепость рук, Меч твой, вносивший гибель всюду, Из рога турьего твой лук?Помню и волка; с нами в мире Вместе бродил он, вместе спал, Вечером я играл на лире, А он тихонько подвывал.Что же случилось? Чьею властью Вытоптан был наш дикий сад? Раненый коршун, темной страстью Товарищ дивный был объят.Спутано помню — кровь повсюду, Душу гнетущий мертвый страх, Ночь, и героев павших груду, И труп товарища в волнах.Что же теперь, сквозь ряд столетий, Выступил ты из смертных чащ, — В смуглых ладонях лук и сети, И на плечах багряный плащ?Сладостной верю я надежде, Лгать не умеют сердцу сны, Скоро пройду с тобой, как прежде, В полях неведомой страны.
К Воейкову
Василий Андреевич Жуковский
[I]Послание[/I] Добро пожаловать, певец, Товарищ-друг, хотя и льстец, В смиренную обитель брата; Поставь в мой угол посох свой И умиленною мольбой Почти домашнего Пената. Садись — вот кубок! в честь друзьям! И сладкому воспоминанью, И благотворному свиданью, И нас хранившим небесам! Ты был под знаменами славы; Ты видел, друг, следы кровавы На Русь нахлынувших врагов, Их казнь и ужас их побега; Ты, строя свой бивак из снега, Себя смиренью научал И, хлеб водою запивая, «Хвала, умеренность златая!»- С певцом Тибурским восклицал. Ты видел Азии пределы; Ты зрел ордынцев лютых край И лишь обломки обгорелы Там, где стоял Шери-Сарай, Батыя древняя обитель; Задумчивый развалин зритель, Во днях минувших созерцал Ты настоящего картину И в них ужасную судьбину Батыя новых дней читал. В Сарепте зрелище иное: Там братство христиан простое Бесстрастием ограждено От вредных сердцу заблуждений, От милых сердцу наслаждений. Там вечно то же и одно; Всему свой час: труду, безделью; И легкокрылому веселью Порядок крылья там сковал. Там, видя счастие в покое, Ты все восторги отдавал За нестрадание святое; Ты зрел, как в тишине семей, Хранимы сердцем матерей, Там девы простотой счастливы, А юноши трудолюбивы От бурных спасены страстей Рукой занятия целебной; Ты зрел, как, вшедши в Божий храм, Они смиренно к небесам Возводят взор с мольбой хвалебной И служат сердцем божеству, Отринув мрак предрассужденья… Что уподобим торжеству, Которым чудо искупленья Они в восторге веры чтут?.. Все тихо… полночь… нет движенья… И в трепете благоговенья Все братья той минуты ждут, Когда им звон-благовеститель Провозгласит: воскрес Спаситель!.. И вдруг… во мгле… средь тишины, Как будто с горней вышины С трубою ангел-пробудитель, Нисходит глас… алтарь горит, И братья пали на колени, И гимн торжественный гремит, И се, идут в усопших сени, О, сердце трогающий вид! Под тенью тополей, ветвистых Берез, дубов и шелковиц, Между тюльпанов, роз душистых Ряды являются гробниц: Здесь старцев, там детей могила, Там юношей, там дев младых — И Вера подле пепла их Надежды факел воспалила… Идут к возлюбленных гробам С отрадной вестью воскресенья; И все — отверзтый светлый храм, Где, мнится, тайна искупленья Свершается в сей самый час, Торжественный поющих глас, И братии на гробах лобзанье (Принесших им воспоминанье И жертву умиленных слез), И тихое гробов молчанье, И соприсутственных небес Незримое с землей слиянье — Все живо, полно божества; И верных братии торжества Свидетели, из тайной сени Исходят дружеские тени, И их преображенный вид На сладку песнь: «Воскрес спаситель…» Сердцам «воистину» гласит, И самый гроб их говорит: Воскреснем! жив наш искупитель!- И сей оставивши предел, Ты зрел, как Терек в быстром беге Меж виноградников шумел, Где часто, притаясь на бреге, Чеченец иль черкес сидел Под буркой, с гибельным арканом; И вдалеке перед тобой, Одеты голубым туманом, Гора вздымалась над горой, И в сонме их гигант седой, Как туча, Эльборус двуглавый. Ужасною и величавой Там все блистает красотой: Утесов мшистые громады, Бегущи с ревом водопады Во мрак пучин с гранитных скал; Леса, которых сна от века Ни стук секир, ни человека Веселый глас не возмущал, В которых сумрачные сени Еще луч дневный не проник, Где изредка одни олени, Орла послышав грозный крик, Теснясь в толпу, шумят ветвями И козы легкими ногами Перебегают по скалам. Там все является очам Великолепие творенья! Но там — среди уединенья Долин, таящихся в горах,- Гнездятся и балкар, и бах, И абазех, и камукинец, И карбулак, и абазинец, И чечереец, и шапсук: Пищаль, кольчуга, сабля, лук И конь — соратник быстроногий Их и сокровища и боги; Как серны, скачут по горам, Бросают смерть из-за утеса; Или, по топким берегам, В траве высокой, в чаще леса Рассыпавшись, добычи ждут. Скалы свободы их приют; Но дни в аулах их бредут На костылях угрюмой лени; Там жизнь их — сон; стеснясь в кружок И в братский с табаком горшок Вонзивши чубуки, как тени В дыму клубящемся сидят И об убийствах говорят Иль хвалят меткие пищали, Из коих деды их стреляли; Иль сабли на кремнях острят, Готовясь на убийства новы. Ты видел Дона берега; Ты зрел, как он поил шелковы Необозримые луга, Одушевленны табунами; Ты зред, как тихими водами Меж виноградными садами Он, зеленея, протекал И ясной влагой отражал Брега, покрытые стадами, Ряды стеснившихся стругов И на склонении холмов Донских богатырей станицы; Ты часто слушал, как певицы Родимый прославляют Дон, Спокойствие станиц счастливых, Вождей и коней их ретивых; С смиреньем отдал ты поклон Жилищу Вихря-атамана И из заветного стакана Его здоровье на Цимле Пил, окруженный стариками, И витязи под сединами Соотчичам в чужой земле «Ура!» кричали за тобою. Теперь ты случая рукою В обитель брата приведен, С ним вспомнишь призраки златые Невозвратимых тех времен, Когда мы — гости молодые У милой Жизни на пиру — Из полной чаши радость пили И счастье наше! говорили В своем пророческом жару… Мой друг, пророчество прелестно! Когда же сбудется оно! Еще вдали и неизвестно Все то, что нам здесь суждено… А время мчится без возврата, И жизнь-изменница за ним; Один уходим за другим; Друг, оглянись… еще нет брата, Час от часу пустее свет; Пустей дорога перед нами. Но так и быть!.. здесь твой поэт С смиренной музою, с друзьями В смиренном уголке живет И у моря погоды ждет. И ты, мой друг, чтобы мечтою Грядущее развеселить, Спешишь волшебных струн игрою В нем спящий гений пробудить; И очарованный тобою, Как за прозрачной пеленою, Я вижу древни чудеса: Вот наше солнышко-краса Владимир-князь с богатырями; Вот Днепр кипит между скалами; Вот златоверхий Киев-град; И бусурманов тьмы, как пруги, Вокруг зубчатых стен кипят; Сверкают шлемы и кольчуги; От кликов, топота коней, От стука палиц, свиста пращей Далеко слышен гул дрожащий; Вот, дивной облечен броней, Добрыня, богатырь могучий, И конь его Златокопыт; Чрез степи и леса дремучи Не скачет витязь, а летит, Громя Зилантов, и Полканов, И ведьм, и чуд, и великанов; И втайне девица-краса За дальни степи и леса Вослед ему летит душою; Склоняся на руку главою, На путь из терема глядит И так в раздумье говорит: «О ветер, ветер! что ты вьешься? Ты не от милого несешься, Ты не принес веселья мне; Играй с касаткой в вышине, По поднебесью с облаками, По синю морю с кораблями — Стрелу пернатую отвей От друга — радости моей». Краса-девица ноет, плачет; А друг по долам, холмам скачет, Летя за тридевять земель; Ему сыра земля постель; Возглавье щит; ночлег дубрава; Там бьется с бабою-ягой; Там из ручья с живой водой, Под стражей змея шестиглава, Кувшином черпает златым; Там машет дубом перед ним Косматый людоед Дубыня; Там заслоняет путь Горыня; И вот внезапно занесен В жилище чародеев он; Пред ним чернеет лес ужасный! Сияет блеск вдали прекрасный; Чем ближе он — тем дале свет; То тяжкий филина полет, То вранов раздается рокот; То слышится русалки хохот; То вдруг из-за седого пня Выходит леший козлоногий; И вдруг стоят пред ним чертоги, Как будто слиты из огня — Дворец волшебный царь-девицы; Красою белые колпицы, Двенадцать дев к нему идут И песнь приветствия поют; И он… Но что? куда мечтами Я залетел тебе вослед — Ты чародей, а не поэт; Ты всемогущими струнами Мой падший гений оживил… И кто, скажи мне, научил Тебя предречь осмью стихами В сей книге с белыми листами Весь сокровенный жребий мой? Признаться ли?.. Смотрю с тоской, С волнением непобедимым На белые сии листы, И мнится, перстом невидимым Свои невидимы черты На них Судьба уж написала. Что б ни было… сей дар тебе Отныне дружба завещала; Она твоя… молись Судьбе, Чтоб в ней наполнились страницы. Когда, мой друг, тебе я сам Ее в веселый час подам И ты прочтешь в ней небылицы, За быль рассказанные мной, То знай, что счастлив жребий мой, Что под надзором провиденья, Питаясь жизнью в тишине, Вблизи всего, что мило мне, Я на крылах воображенья, Веселый здесь, в тот мир летал И что меня не покидал Мой верный ангел вдохновенья… Но, друг, быть может… как узнать?. Она останется пустая, И некогда рука чужая Тебе должна ее отдать В святой залог воспоминанья, Увы! и в знак, что в жизни сей Милейшие души моей Не совершилися желанья. Прими ее… и пожалей.
Товарищ Иванов
Владимир Владимирович Маяковский
Товарищ Иванов — мужчина крепкий, в штаты врос покрепше репки. Сидит бессменно у стула в оправе, придерживаясь на службе следующих правил. Подходит к телефону — достоинство складкой. — Кто спрашивает? — Товарищ тот — И сразу рот в улыбке сладкой — как будто у него не рот, а торт. Когда начальство рассказывает анекдот, такой, от которого покраснел бы и дуб, — Иванов смеется, смеется, как никто, хотя от флюса ноет зуб. Спросишь мнение — придет в смятеньице, деликатно отложит до дня до следующего, а к следующему узнаете мненьице — уважаемого товарища заведующего. Начальство одно смахнут, как пыльцу… Какое ему, Иванову, дело? Он служит так же другому лицу, его печёнке, улыбке, телу. Напялит на себя начальственную маску, начальственные привычки, начальственный вид. Начальство ласковое — и он ласков. Начальство грубое — и он грубит. Увидя безобразие, не протестует впустую. Протест замирает в зубах тугих. — Пускай, мол, другие протестуют. Что я, в самом деле, лучше других? — Тот — уволен. Этот — сокращен. Бессменно одно Ивановье рыльце. Везде и всюду пролезет он, подмыленный скользким подхалимским мыльцем. Впрочем, написанное ни для кого не ново разве нет у вас такого Иванова? Кричу благим (а не просто) матом, глядя на подобные истории: — Где я? В лонах красных наркоматов или в дооктябрьской консистории?!
Другие стихи этого автора
Всего: 373Идеал
Андрей Белый
Я плакал безумно, ища идеал, Я струны у лиры в тоске оборвал… Я бросил в ручей свой лавровый венок… На землю упал… и кровавый цветок Сребристой росою окапал меня …Увидел я в чаще мерцанье огня: То фавн козлоногий, усевшись на пне, Закуривал трубку, гримасничал мне, Смеялся на горькие слезы мои, Кричал: «Как смешны мне страданья твои…» Но я отвернулся от фавна, молчал… И он, уходя, мне язык показал; Копытом стуча, ковылял меж стволов. Уж ночь распростерла свой звездный покров… Я плакал безумно, ища идеал… Я струны у лиры в тоске оборвал… «О, где же ты, счастье!..» Цветок кровяной Беззвучно качнулся, поник надо мной… Обход совершая, таинственный гном Внезапно меня осветил фонарем И, видя горючие слезы мои, Сказал: «Как смешны мне страданья твои…» Но я отвернулся от гнома, молчал… И он, одинокий, свой путь продолжал. Я плакал безумно, ища идеал… Я струны у лиры в тоске оборвал… И ветер вздохнул над уснувшей сосной, И вспыхнул над лесом рассвет золотой… Гигант — вечный странник — куда-то спешил; Восток его радостный лик золотил… Увидел меня, головой мне кивнул, В восторге горячем руками всплеснул И криком окрестность потряс громовым: «Что было — прошло, разлетелось, как дым!.. Что было не будет! Печали земли В туманную Вечность, мой брат, отошли…» Я красный цветок с ликованьем сорвал И к пылкому сердцу его прижимал…
Родине
Андрей Белый
В годины праздных испытаний, В годины мертвой суеты — Затверденей алмазом брани В перегоревших углях — Ты. Восстань в сердцах, сердца исполни! Произрастай, наш край родной, Неопалимой блеском молний, Неодолимой купиной. Из моря слез, из моря муки Судьба твоя — видна, ясна: Ты простираешь ввысь, как руки, Свои святые пламена — Туда, — в развалы грозной эры И в визг космических стихий, — Туда, — в светлеющие сферы, В грома летящих иерархий.
Родине (Рыдай, буревая стихия)
Андрей Белый
Рыдай, буревая стихия, В столбах громового огня! Россия, Россия, Россия,- Безумствуй, сжигая меня! В твои роковые разрухи, В глухие твои глубины,- Струят крылорукие духи Свои светозарные сны. Не плачьте: склоните колени Туда — в ураганы огней, В грома серафических пений, В потоки космических дней! Сухие пустыни позора, Моря неизливные слез — Лучом безглагольного взора Согреет сошедший Христос. Пусть в небе — и кольца Сатурна, И млечных путей серебро,- Кипи фосфорически бурно, Земли огневое ядро! И ты, огневая стихия, Безумствуй, сжигая меня, Россия, Россия, Россия,- Мессия грядущего дня!
Родина
Андрей Белый
[I]В. П. Свентицкому[/I] Те же росы, откосы, туманы, Над бурьянами рдяный восход, Холодеющий шелест поляны, Голодающий, бедный народ; И в раздолье, на воле — неволя; И суровый свинцовый наш край Нам бросает с холодного поля — Посылает нам крик: «Умирай —Как и все умирают…» Не дышишь, Смертоносных не слышишь угроз: — Безысходные возгласы слышишь И рыданий, и жалоб, и слез. Те же возгласы ветер доносит; Те же стаи несытых смертей Над откосами косами косят, Над откосами косят людей. Роковая страна, ледяная, Проклятая железной судьбой — Мать Россия, о родина злая, Кто же так подшутил над тобой?
Прохождение
Андрей Белый
Я фонарь Отдаю изнемогшему брату.Улыбаюсь в закатный янтарь, Собираю душистую мяту.Золотым огоньком Скорбный путь озаряю.За убогим столом С бедняком вечеряю.Вы мечи На меня обнажали.Палачи, Вы меня затерзали.Кровь чернела, как смоль, Запекаясь на язве.Но старинная боль Забывается разве?Чадный блеск, смоляной, Пробежал по карнизам.Вы идете за мной, Прикасаясь к разодранным ризам.— «Исцели, исцели Наши темные души…»Ветер листья с земли Взвеет шелестом в уши.Край пустынен и нем. Нерассветная твердь.О, зачем Не берет меня смерть!
Путь
Андрей Белый
Измерили верные ноги Пространств разбежавшихся вид. По твердой, как камень, дороге Гремит таратайка, гремит.Звонит колоколец невнятно. Я болен — я нищ — я ослаб. Колеблются яркие пятна Вон там разоравшихся баб.Меж копен озимого хлеба На пыльный, оранжевый клен Слетела из синего неба Чета ошалелых ворон.Под кровлю взойти да поспать бы, Да сутки поспать бы сподряд. Но в далях деревни, усадьбы Стеклом искрометным грозят.Чтоб бранью сухой не встречали, Жилье огибаю, как трус,— И дале — и дале — и дале — Вдоль пыльной дороги влекусь.
Предчувствие
Андрей Белый
Паренек плетется в волость На исходе дня. На лице его веселость. Перед ним — поля.Он надвинул разудало Шапку набекрень, На дорогу тень упала — Встал корявый пень.Паренек, сверни с дороги,- Паренек, сверни! Ближе черные отроги, Буераки, пни.Где-то там тоскливый чибис Пролетает ввысь. Миловались вы, любились С девкою надысь —В колокольчиках в лиловых, Грудь к груди прижав, Средь медвяных, средь медовых, Средь шелковых трав.Что ж ты вдруг поник тоскливо, Будто чуя смерть? Одиноко плещет ива В голубую твердь.Вечер ближе. Солнце ниже. В облаках — огни. Паренек, сверни — сверни же, Паренек, сверни!
Праздник
Андрей Белый
В. В. ГофмануСлепнут взоры: а джиорно Освещен двухсветный зал. Гость придворный непритворно Шепчет даме мадригал,-Контредансом, контредансом Завиваясь в «chinoise» *. Искры прыщут по фаянсам, По краям хрустальных ваз.Там — вдали — проходит полный Седовласый кавалер. У окна вскипают волны Разлетевшихся портьер.Обернулся: из-за пальмы Маска черная глядит. Плещут струи красной тальмы В ясный блеск паркетных плит.«Кто вы, кто вы, гость суровый — Что вам нужно, домино?» Но, закрывшись в плащ багровый, Удаляется оно.Прислонился к гобелэнам, Он белее полотна… А в дверях шуршит уж трэном Гри-де-перлевым жена.Искры прыщут по фаянсам, По краям хрустальных ваз. Контредансом, контредансом Вьются гости в «chinoise». Китайский (франц.)
Поповна
Андрей Белый
З. Н. ГиппиусСвежеет. Час условный. С полей прошел народ. Вся в розовом поповна Идет на огород.В руке ромашек связка. Под шалью узел кос. Букетиками баска — Букетиками роз.Как пава, величава. Опущен шелк ресниц. Налево и направо Все пугала для птиц.Жеманница срывает То злак, то василек. Идет. Над ней порхает Капустный мотылек.Над пыльною листвою, Наряден, вымыт, чист,— Коломенской верстою Торчит семинарист.Лукаво и жестоко Блестят в лучах зари — Его младое око И красные угри.Прекрасная поповна,— Прекрасная, как сон, Молчит, зарделась, словно Весенний цвет пион.Молчит. Под трель лягушек Ей сладко, сладко млеть. На лик златых веснушек Загар рассыпал сеть.Крутом моркови, репы. Выходят на лужок. Танцуют курослепы. Играет ветерок.Вдали над косарями Огни зари горят. А косы лезвиями — Горят, поют, свистят.Там ряд избенок вьется В косматую синель. Поскрипывая, гнется Там длинный журавель1.И там, где крест железный,— Все ветры на закат Касаток стаи в бездны Лазуревые мчат.Не терпится кокетке (Семь бед — один ответ). Пришпилила к жилетке Ему ромашки цвет.А он: «Домой бы. Маша, Чтоб не хватились нас Папаша и мамаша. Домой бы: поздний час».Но розовые юбки Расправила. В ответ Он ей целует губки, Сжимает ей корсет.Предавшись сладким мукам Прохладным вечерком, В лицо ей дышит луком И крепким табаком.На баске безотчетно Раскалывает брошь Своей рукою потной,— Влечет в густую рожь.Молчит. Под трель лягушек Ей сладко, сладко млеть. На лик златых веснушек Загар рассыпал сеть.Прохлада нежно дышит В напевах косарей. Не видит их, не слышит Отец протоиерей.В подряснике холщовом Прижался он к окну: Корит жестоким словом Покорную жену.«Опять ушла от дела Гулять родная дочь. Опять не доглядела!» И смотрит — смотрит в ночь.И видит сквозь орешник В вечерней чистоте Лишь небо да скворечник На согнутом шесте.С дебелой попадьею Всю ночь бранится он, Летучею струею Зарницы осветлен.Всю ночь кладет поклоны Седая попадья, И темные иконы Златит уже заря.А там в игре любовной, Клоня косматый лист, Над бледною поповной Склонен семинарист.Колышется над ними Крапива да лопух. Кричит в рассветном дыме Докучливый петух.Близ речки ставят верши В туманных камышах. Да меркнет серп умерший, Висящий в облачках.
Великан
Андрей Белый
«Поздно уж, милая, поздно… усни: это обман… Может быть, выпадут лучшие дни. Мы не увидим их… Поздно, усни… Это — обман». Ветер холодный призывно шумит, холодно нам… Кто-то огромный, в тумане бежит… Тихо смеется. Рукою манит. Кто это там? Сел за рекою.Седой бородой нам закивал и запахнулся в туман голубой. Ах, это, верно, был призрак ночной… Вот он пропал. Сонные волны бегут на реке. Месяц встает. Ветер холодный шумит в тростнике. Кто-то, бездомный, поет вдалеке, сонный поет. «Все это бредни… Мы в поле одни. Влажный туман нас, как младенцев, укроет в тени… Поздно уж, милая, поздно. Усни. Это — обман…»
Полевой пророк
Андрей Белый
Средь каменьев меня затерзали: Затерзали пророка полей. Я на кость — полевые скрижали — Проливаю цветочный елей.Облечен в лошадиную кожу, Песью челюсть воздев на чело, Ликованьем окрестность встревожу,— Как прошло: всё прошло — отошло.Разразитесь, призывные трубы, Над раздольем осенних полей! В хмурый сумрак оскалены зубы Величавой короны моей.Поле — дом мой. Песок — мое ложе. Полог — дым росянистых полян. Загорбатится с палкой прохожий — Приседаю покорно в бурьян.Ныне, странники, с вами я: скоро ж Дымным дымом от вас пронесусь — Я — просторов рыдающих сторож, Исходивший великую Русь.
Похороны
Андрей Белый
Толпы рабочих в волнах золотого заката. Яркие стяги свиваются, плещутся, пляшут.На фонарях, над железной решеткой, С крыш над домами Платками Машут.Смеркается. Месяц серебряный, юный Поднимается.Темною лентой толпа извивается. Скачут драгуны.Вдоль оград, тротуаров,- вдоль скверов, Над железной решеткой,- Частый, короткий Треск Револьверов.Свищут пули, кося… Ясный блеск Там по взвизгнувшим саблям взвился.Глуше напев похорон. Пули и плачут, и косят. Новые тучи кровавых знамен — Там, в отдаленье — проносят.