Преданье

Посвящается С.А. Соколову

1

Он был пророк. Она — сибилла в храме. Любовь их, как цветок, горела розами в закатном фимиаме. Под дугами его бровей сияли взгляды пламенно-святые. Струились завитки кудрей — вина каскады пенно-золотые.

Как облачко, закрывшее лазурь, с пролетами лазури и с пепельной каймой — предтеча бурь — ее лицо, застывшее без бури, волос омытое волной.

Сквозь грозы и напасти стремились, и была в чертах печальных нега. Из багряницы роз многострадальных страсти творили розы снега.

К потокам Стикса приближались. Их ветер нежил, белыми шелками вея, — розовые зори просветлялись жемчугами — умирали, ласково бледнея.

2

На башнях дальних облаков ложились мягко аметисты. У каменистых берегов челнок качался золотистый.

Диск солнца грузно ниспадал, меж тем как плакала сибилла. Средь изумрудов мягко стлал столбы червонные берилла.

Он ей сказал: «Любовью смерть и смертью страсти победивший, я уплыву, и вновь на твердь сойду, как бог, свой лик явивший».

Сибилла грустно замерла, откинув пепельный свой локон. И ей надел поверх чела из бледных ландышей венок он.

Но что их грусть перед судьбой! Подул зефир, надулся парус, помчался челн и за собой рассыпал огневой стеклярус.

3

Тянулись дни. Он плыл и плыл. От берегов далеких Стикса, всплывая тихо, месяц стыл обломком матовым оникса.

Чертя причудливый узор, лазурью нежною сквозили стрекозы бледные. И взор хрустальным кружевом повили.

Вспенял крылатый, легкий челн водоворот фонтанно-белый. То здесь, то там средь ясных волн качался лебедь онемелый.

И пряди длинные кудрей, и бледно-пепельные складки его плаща среди зыбей крутил в пространствах ветер шаткий.

4

И била временем волна. Прошли года. Под сенью храма она состарилась одна в столбах лазурных фимиама.

Порой, украсивши главу венком из трав благоуханных, народ к иному божеству звала в глаголах несказанных.

В закатный час, покинув храм, навстречу богу шли сибиллы. По беломраморным щекам струились крупные бериллы.

И было небо вновь пьяно улыбкой брачною закатов. И рдело золотом оно и темным пурпуром гранатов.

5

Забыт теперь, разрушен храм, И у дорической колонны, струя священный фимиам, блестит росой шиповник сонный.

Забыт алтарь. И заплетен уж виноградом дикий мрамор. И вот навеки иссечен старинный лозунг «Sanctus amor».

И то, что было, не прошло… Я там стоял оцепенелый. Глядясь в дрожащее стекло, качался лебедь сонный, белый.

И солнца диск почил в огнях. Плясали бешено на влаге, — на хризолитовых струях молниеносные зигзаги.

«Вернись, наш бог», — молился я, и вдалеке белелся парус. И кто-то, грустный, у руля рассыпал огненный стеклярус.