Кузница
Часто узким переулком Проходил я темный дом, В дверь смотрю на ржавый лом, Остановлен звоном гулким, Едким дымом, алой сталью и теплом… Крепко схватит сталь клещами Алым залитый кузнец, Сыплет палью, жжет конец… Млатобойцы молотами Бьют и, ухнув, бьют и, ухнув, гнут крестец… Тяжко дышат груди горна… Искры, уголья кипят, Гнется плавленый булат… И по стали все проворней Молоточки, молоточки говорят…
Похожие по настроению
Плач
Алексей Толстой
Ночь – глухая темь; Всех дверей-то семь. За дубовыми, Медью кованными, Бык сидит. У семи дверей Семиглавый змей. На завалине – Сером каменье – Крепко спит. Поднимает лик Златорогий бык, Разбегается, Ударяется Рогом в дверь. Но тверды замки, Не сломать доски. Горе черное! Дверь упорная! Силен зверь. Где же ты, меч-топор – Кладенец востер? В море лоненном Похороненный Синий меч! Эх, найти бы мне Острый меч на дне! Змею старому, Зверю хмарному Главы ссечь.
Кузнец
Игорь Северянин
Спеши к наковальне, кузнец! Покуда здоров ты, покуда ты молод, Куй счастью надежный венец! Душою измолот, душою расколот, Душою истерзан, когда, как свинец, Жизнь станет тяжелой, и старости холод Напомнит про глупый, нелепый конец, — Тогда берегись, не хватайся за молот: Тебе он изменит, кузнец!
Стоят в чернорабочей хмури…
Марина Ивановна Цветаева
Стоят в чернорабочей хмури Закопченные корпуса. Над копотью взметают кудри Растроганные небеса. В надышанную сирость чайной Картуз засаленный бредет. Последняя труба окрайны О праведности вопиет. Труба! Труба! Лбов искаженных Последнее: еще мы тут! Какая на-смерть осужденность В той жалобе последних труб! Как в вашу бархатную сытость Вгрызается их жалкий вой! Какая заживо-зарытость И выведенность на убой! А Бог? — По самый лоб закурен, Не вступится! Напрасно ждем! Над койками больниц и тюрем Он гвоздиками пригвожден. Истерзанность! Живое мясо! И было так и будет — до Скончания. — Всем песням насыпь, И всех отчаяний гнездо: Завод! Завод! Ибо зовется Заводом этот черный взлет. К отчаянью трубы заводской Прислушайтесь — ибо зовет Завод. И никакой посредник Уж не послужит вам тогда, Когда над городом последним Взревет последняя труба.
Мирской толк
Николай Николаевич Асеев
1 Плотник сказал мне: «Я буду работать — просто убийственно!» Он никого не хотел убивать. Это обмолвка его боевая, это великая, неистребимая истина: сталью сверкать, добывая, а не убивая! 2 Женщина вскапывает огород, силу трудом измеряет. Я к ней с приветом: «Вот где работа — не лень!» Слышу ответ: «Кто не работает, тот помирает!..» Звонкоголосый осенний синеющий день!.. Вот она, правда: безделье смертельно. Вот оно, слово: бессмертье артельно. 3 У плотника стружка вьется, как русые кудри у юноши. Он сам, напевая, смеется, на всякие беды плюнувши… «Кто дерево ладно тешет, тот радостью сердце тешит; кто ловко пилою правит, тот память о себе оставит». Таков его говорок, такое присловье. Ступает за ним на порог сосновой смолы здоровье! 4 Вот говорят: конец венчает дело! Но ведь и венец кончает тело?! Один венец — из золота литой, другой — в извивы лент перевитой; один венец — лавровый, другой — терновый. «Какой себе, подумай, заслужишь, человек?» — спросил худой, угрюмый, но сильный дровосек. 5 Каждый счастью своему кузнец… Так ли это уж всегда бывает? Часто молота пудовый вес только искры счастья выбивает. «Вот гляди,— сказал кузнец,— сюда,— охлаждая полосу в ведерке,— счастья будто нету и следа, а оно кипит, бурлит в восторге! А когда охладевает сталь, мы опять искать его готовы, нам опять былого счастья жаль, как случайно найденной подковы!»
Толпа ли девочек крикливая, живая
Николай Языков
Толпа ли девочек крикливая, живая, На фабрику сучить сигары поспешая, Шумит по улице; иль добрый наш сосед, Уже глядит в окно и тихо созерцает, Как близ него кузнец подковы подшивает Корове иль ослу; иль пара дюжих псов Тележку, полную капусты иль бобов, Тащит по мостовой, работая всей силой; Служанка ль, красота, развившаяся мило, Склонилась над ведром, готова мыть крыльцо, А холод между тем румянит ей лицо, А ветреный зефир заигрывает с нею, Теребит с плеч платок и раскрывает шею, Прельщенный пышностью живых лилей и роз; Повозник ли, бичом пощелкивая, воз Высокий, громоздкой и длинный-передлинный, Где несколько семей под крышкою холстинной, Разнобоярщина из многих стран и мест, Нашли себе весьма удобный переезд, Свой полновесный воз к гостинице подводит, И сам почтенный Диц встречать его выходит, И «Золотой Сарай» хлопочет и звонит; Иль вдруг вся улица народом закипит: Торжественно идет музыка боевая, За ней гражданский полк, воинственно ступая, В великолепии, в порядке строевом Красуется, неся ганавский огнь и гром: Защита вечных прав, полезное явленье. Торопится ль в наш дом на страстное сиденье Прелестница, франтя нарядом щегольским, И новым зонтиком, и платьем голубым, Та белотелая и сладостная Дора… Взойдет ли ясная осенняя Аврора, Или туманный день, печален и сердит, И снегом и дождем в окно мое стучит,- И что б ни делалось передо мною — муки Одни и те ж со мной; возьму ли книгу в руки, Берусь ли за перо — всегда со мной тоска: Пора же мне домой… Россия далека! И трудно мне дышать, и сердце замирает; Но никогда меня тоска не угнетает Так сокрушительно, так грубо, как в тот час, Когда вечерний луч давно уже погас, Когда всё спит, когда одни мои лишь очи Не спят, лишенные благословений ночи.
Песня старика Луки
Петр Ершов
Вдоль по улице широкой Молодой кузнец идет; Ох, идет кузнец, идет, Песню с посвистом поет. Тук! Тук! Тук! С десяти рук Приударим, братцы, вдруг. Соловьем слова раскатит, Дробью речь он поведет; Ох, речь дробью поведет, Словно меду поднесет. Тук! Тук! и пр. Полюби, душа Параша, Ты лихого молодца; Ох, лихого молодца, Что в Тобольске кузнеца. Тук! Тук! и пр. Как полюбишь, разголубишь, Словно царством подаришь; Ох, уж царством подаришь, Енералом учинишь. Тук! Тук! и пр.
Костер
Тимофей Белозеров
В овраге ухают сычи, Притих лесной простор… О чём с охотником в ночи Беседует костёр? Слезятся, кашляют дрова На чёрном сквозняке. Огонь гудит, Как тетива В разбойничьей руке. Стреляет искрами кедрач, И в рокоте огня То вдруг раздастся детский плач, То ржание коня. То прозвучит глубокий вздох Седого старика… Как порох, вспыхивает мох На ветках сушняка. Белеют пни-бородачи За прутьями ракит… Костёр С охотником в ночи О жизни Говорит.
В этой грубой каменоломне
Владислав Ходасевич
В этой грубой каменоломне, В этом лязге и визге машин В комок соберись — и помни, Что ты один. — Когда пересохнет в горле, Когда……………….. Будь как молния в лапе орлей, Как смерть, как дух…
Мельница
Всеволод Рождественский
Три окна, закрытых шторой, Сад и двор — большое D. Это мельница, в которой Летом жил Альфонс Доде.Для деревни был он странен: Блуза, трубка и берет. Кто гордился: парижанин, Кто подтрунивал: поэт!Милой девушке любовник Вслух читал его роман, На окно ему шиповник Дети ставили в стакан.Выйдет в сад — закат сиренев, Зяблик свищет впопыхах. (Русский друг его — Тургенев — Был ли счастлив так «в степях»?)Под зеленым абажуром Он всю ночь скрипел пером, Но, скучая по Гонкурам, Скоро бросил сад и дом,И теперь острит в Париже На премьере Opera. Пыль легла на томик рыжий, Недочитанный вчера…Но приезд наш не случаен. Пусть в полях еще мертво, Дом уютен, и хозяин Сдаст нам на зиму его.В печке щелкают каштаны, Под окошком снег густой… Ах, пускай за нас романы Пишет кто-нибудь другой!
Кладбище паровозов
Ярослав Смеляков
Кладбище паровозов. Ржавые корпуса. Трубы полны забвенья, свинчены голоса. Словно распад сознанья — полосы и круги. Грозные топки смерти. Мертвые рычаги.Градусники разбиты: цифирки да стекло — мертвым не нужно мерить, есть ли у них тепло.Мертвым не нужно зренья — выкрошены глаза. Время вам подарило вечные тормоза.В ваших вагонах длинных двери не застучат, женщина не засмеется, не запоет солдат.Вихрем песка ночного будку не занесет. Юноша мягкой тряпкой поршни не оботрет.Больше не раскалятся ваши колосники. Мамонты пятилеток сбили свои клыки.Эти дворцы металла строил союз труда: слесари и шахтеры, села и города.Шапку сними, товарищ. Вот они, дни войны. Ржавчина на железе, щеки твои бледны.Произносить не надо ни одного из слов. Ненависть молча зреет, молча цветет любовь.Тут ведь одно железо. Пусть оно учит всех. Медленно и спокойно падает первый снег.
Другие стихи этого автора
Всего: 35Кот
Алексей Толстой
Гладя голову мою, Говорила мать: «Должен ты сестру свою, Мальчик, отыскать. На груди у ней коралл, Красный и сухой; Черный кот ее украл Осенью глухой». Мать в окно глядит; слеза Падает; молчим; С поля тянутся воза, И доносит дым… Ходит, ходит черный кот, Ночью у ворот. Многие прошли года, Но светлы мечты; Выплывают города, Солнцем залиты. Помню тихий сон аллей, В час, как дремлет Лель. Шум кареты и коней, И рука не мне ль Белый бросила цветок? (Он теперь истлел…) Долго розовый песок Вдалеке хрустел. В узких улицах тону, Где уныла глушь; Кто измерил глубину Сиротливых душ! Встречи, словно звоны струй, Полнят мой фиал; Но не сестрин поцелуй Я всегда встречал. Где же ты, моя сестра? Сдержан ли обет? Знаю, знаю – дать пора В сумерки ответ. За окном мой сад затих, Долог скрип ворот… А у ног уснул моих Старый черный кот.
Фавн
Алексей Толстой
[B]I[/B] Редеет красный лист осины. И небо синее. Вдали, За просеками крик гусиный, И белый облак у земли. А там, где спелую орешню Подмыла сонная река, Чья осторожно и неспешно Кусты раздвинула рука? И взор глубокий и зеленый В тоске окинул окоем, Как бы покинутый влюбленный Глядится в темный водоем. [B]II[/B] В закате ясен свет звезды, И одинокий куст черники Роняет спелые плоды… А он бредет к опушке, дикий И тихо в дудочку играет, Его нестойкая нога На травы желтые ступает… А воды алые в луга Устало осень проливает… И далеко последний свист Несут печальные закаты. А на шерсти его, измятый, Прилип полузавядший лист.
Утро
Алексей Толстой
Слышен топот над водой Единорога; Встречен утренней звездой, Заржал он строго. Конь спешит, уздцы туги, Он машет гривой; Утро кличет: ночь! беги, – Горяч мой сивый! Рогом конь леса зажжет, Гудят дубравы, Ветер буйных птиц впряжет, И встанут травы; Конь вздыбит и ввысь помчит Крутым излогом, Пламя белое лучит В лазури рогом… День из тьмы глухой восстал, Свой венец вознес высоко, Стали остры гребни скал, Стала сизою осока. Дважды эхо вдалеке: «Дафнис! Дафнис!» – повторило; След стопа в сыром песке, Улетая, позабыла… Стан откинувши тугой, Снова дикий, снова смелый, В чащу с девушкой нагой Мчится отрок загорелый.
Дафнис подслушивает сов
Алексей Толстой
Из ночного рукава Вылетает лунь-сова. Глазом пламенным лучит Клювом каменным стучит: «Совы! Совы! Спит ли бор?» «Спит!» – кричит совиный хор. «Травы все ли полегли?» «Нет, к ручью цвести ушли!» «Нет ли следа у воды?» «Человечьи там следы». По траве, над зыбью вод, Все ведут под темный свод. Там в пещере – бирюза – Дремлют девичьи глаза. Это дева видит сны, Хлоя дева, дочь весны. «Совы! – крикнула сова. – Наши слушают слова!» Совы взмыли. В темноте Дафнис крадется к воде. Хлоя, Хлоя, пробудись, Блекнут звезды, глубже высь. Хлоя, Хлоя, жди беды, Вижу я твои следы!
Дафнис и медведица
Алексей Толстой
Поила медведица-мать В ручье своего медвежонка, На лапы учила вставать, Кричать по-медвежьи и тонко. А Дафнис, нагой, на скалу Спускался, цепляясь за иву; Охотник, косясь на стрелу, Натягивал туго тетиву: В медвежью он метит чету. Но Дафнис поспешно ломает Стрелу, ухватив на лету, По лугу, как лань, убегает. За ним медвежонок и мать Несутся в лесные берлоги. Медведица будет лизать У отрока смуглые ноги; Поведает тайны лесов, Весенней напоит сытою, Научит по окликам сов Найти задремавшую Хлою.
Гроза
Алексей Толстой
Лбистый холм порос кремнем; Тщетно Дафнис шепчет: «Хлоя!» Солнце стало злым огнем, Потемнела высь от зноя. Мгла горячая легла На терновки, на щебень; В душном мареве скала Четко вырезала гребень. Кто, свистя сухой листвой, Поднял тело меловое? Слышит сердце горний вой… Ужас гонит все живое… Всяк бегущий, выгнув стан, Гибнет в солнечной стремнине То кричит в полудни Пан, Наклонив лицо к долине… …Вечер лег росой на пнях, И листва и травы сыры. Дафнис, тихий, на камнях, Руки брошенные сиры. Тихо так звенит струя: *«Я весенняя, я Хлоя, Я стою, вино лия».* И смолою дышит хвоя.
Хлоя
Алексей Толстой
Зеленые крылья весны Пахнули травой и смолою… Я вижу далекие сны – Летящую в зелени Хлою, Колдунью, как ивовый прут, Цветущую сильно и тонко. «Эй, Дафнис!» И в дремлющий пруд, Купая, бросает козленка. Спешу к ней, и плещет трава; Но скрылась куда же ты, Хлоя? Священных деревьев листва Темнеет к полудню от зноя. «Эй, Дафнис!» И смех издали… Несутся деревья навстречу; Туман от несохлой земли Отвел мимолетную встречу. «Эй, Дафнис!» Но дальний прибой Шумит прибережной волною… Где встречусь, о Хлоя, с тобой Крылатой, зеленой весною?
Мавка
Алексей Толстой
Пусть покойник мирно спит; Есть монаху тихий скит; Птице нужен сок плода, Древу – ветер да вода. Я ж гляжу на дно ручья, Я пою – и я ничья. Что мне ветер! Я быстрей! Рот мой ягоды алей! День уйдет, а ночь глуха, Жду я песни пастуха! Ты, пастух, играй в трубу, Ты найди свою судьбу, В сизых травах у ручья Я лежу – и я ничья.
Ведьма-птица
Алексей Толстой
По Волхову струги бегут, Расписаны, червленые… Валы плеснут, щиты блеснут, Звенят мечи каленые. Варяжий князь идет на рать На Новгород из-за моря… И алая, на горе, знать, Над Волховом горит заря. Темны леса, в водах струясь. Пустынны побережия… И держит речь дружине князь: «Сожгу леса медвежие. Мой лук на Новгород согну, И кровью город вспенится…» …А темная по мху, по дну Бежит за стругом ведьмица. Над лесом туча – черный змей Зарею вдоль распорота. Река кружит, и вот над ней Семь башен Нова-Города. И турий рог хватает князь Железной рукавицею… Но дрогнул струг, вода взвилась Под ведьмой, девой птицею. Взлетела ведьмица на щегл, И пестрая и ясная: «Жених мой, здравствуй, князь и сокол. Тебя ль ждала напрасно я? Люби меня!..» – в глаза глядясь, Поет она, как пьяная… И мертвый пал варяжий князь В струи реки багряные.
Москва
Алексей Толстой
Наползают медные тучи, А из них вороны грают. Отворяются в стене ворота. Выезжают злые опричники, И за рекой трубы играют… Взмесят кони и ростопель Кровь с песком горючим. Вот и мне, вольному соколу, Срубят голову саблей Злые опричники.
Суд
Алексей Толстой
Как лежу, я, молодец, под Сарынь-горою, А ногами резвыми у Усы-реки… Придавили груди мне крышкой гробовою, Заковали рученьки в медные замки. Каждой темной полночью приползают змеи, Припадают к векам мне и сосут до дня… А и землю-матушку я просить не смею – Отогнать змеенышей и принять меня. Лишь тогда, как исстари, от Москвы Престольной До степного Яика грянет мой Ясак – Поднимусь я, старчище, вольный иль невольный, И пойду по водам я – матерой казак. Две змеи заклятые к векам присосутся, И за мной потянутся черной полосой… По горам, над реками города займутся И година лютая будет мне сестрой. Пронесутся знаменья красными столпами; По земле протянется огневая вервь; И придут Алаписы с песьими главами, И в полях младенчики поползут, как червь. Задымятся кровию все леса и реки; На проклятых торжищах сотворится блуд… Мне тогда змееныши приподнимут веки… И узнают Разина. И настанет суд.
Скоморохи
Алексей Толстой
Из болот да лесов мы идем, Озираемся, песни поем; Нехорошие песни – бирючьи, Будто осенью мокрые сучья Раскачала и плачется ель, В гололедицу свищет метель, Воет пес на забытом кургане, Да чернеется яма в бурьяне, Будто сына зарезала мать… Мы на свадьбу идем пировать: Пированье – браги нет, Целованье – бабы нет, И без песни пиво – квас, Принимай, хозяин, нас. Хозяину, хозяюшке – слава! Невесте да молодцу – слава! Всем бородам поклон да слава! А нам, дуракам, у порога сидеть, В бубенцы звенеть да песни петь, Песни петь, на гуслях играть, Под гуслярный звон весело плясать… Разговаривай звончее, бубенцы! Ходу, ходу, руки, ноги, – лопатцы… Напоил, хозяин, допьяна вином, Так покажь, где до рассвета отдохнем; Да скажи-ка, где лежит твоя казна, Чтоб ошибкою не взять ее со сна. Да укажь-ка, где точило мы найдем, – Поточить ножи булатные на нем; Нож булатный скажет сказку веселей… Наливай-ка брагу красную полней… Скоморохи, скоморохи, удальцы! Стоном-стонут скоморошьи бубенцы!