Вертинский Александр Николаевич

Что остаётся человеку, когда у него нет ни родины, ни дома, ни даже фамилии, которую можно носить без оглядки? Быть может, остаётся только длинная-длинная дорога. Где-то по ней, среди огней чужих городов, в полумраке кабаре и на сценах далёких театров — идёт человек с фамилией Вертинский, который умел превращать боль в музыку, а одиночество — в праздник. Все знают его как Александра Николаевича Вертинского — артиста, поэта, странника. Его жизнь — словно роман с сотнями героев, с потерями, встречами, разлуками и возвращениями, где каждый поворот был новой страницей.

Детство. Киев. Потеря и первый глоток свободы

21 марта 1889 года — день, когда в Киеве родился мальчик Александр, второй ребёнок в семье Николая Вертинского и Евгении Скалацкой. Его отец — частный поверенный, журналист, человек слова и дела; мать — хрупкая, нежная, самая младшая из четырёх сестер. Счастливой эта семья не была: родителей Александра связывала любовь, но не официальный брак, и он с сестрой Надеждой с самого детства носил клеймо «незаконнорожденных». Прежняя жена отца не давала развода, а родственники матери изгнали её за дерзкую попытку быть счастливой.

Когда мальчику было всего три года, мама ушла из жизни. Отец пережил её ненадолго. Осиротевших детей разобрали по разным тёткам. Сестру и брата разлучили, и каждый рос в одиночестве, даже не подозревая, что другой жив. Вертинскому сказали, что Надя умерла. Наде — что умер Саша. Оба поверили.

Воспитание у тётки было не сахар. Длинные вечера над учебниками, наказания за плохие отметки, постоянное ощущение вины — всё это не могло не сказаться. Учёба не шла, да и зачем, если душа рвётся на волю? Школу, сначала Киевскую гимназию №1, потом другую, он не закончил: сначала его просто «перевели», потом и вовсе выгнали. Заодно выгнали и из дома. Так девятнадцатый век закончился для Александра холодными подъездами, случайными ночами, работой грузчиком, бухгалтером, продавцом открыток и вечной нищетой.

Но в этой уличной свободе он впервые почувствовал вкус настоящей жизни. Да, иногда приходилось голодать. Иногда — воровать и исправлять отметки в тетрадках. Но были и свои радости: новые друзья, молодые поэты, художники, литераторы. Жизнь в богемной среде, где все делятся последним куском хлеба, а стихи — валюта не хуже золотых монет. Кто знает, может быть, именно тогда у Вертинского появился свой внутренний компас, который всегда указывал на сцену?

Театр пленил его с юности. Едва ли не каждой новой постановкой он восхищался, играл в любительских спектаклях, устроился статистом в киевский Соловецкий театр. Первый выход на сцену — в «Клубе фармацевтов»: волнение, заикание, молчание зала и поспешный уход за кулисы. Но неудача не сломила. Через неделю он вернулся — и уже не ушёл проигравшим.

Судьбоносной стала встреча с Софьей Зеленской, преподавательницей женской гимназии. Она отличалась редкой способностью замечать и поддерживать молодых талантов, умела привить вкус к хорошей литературе. У неё дома собиралась киевская интеллигенция: философы, художники, поэты. Здесь Вертинский познакомился с Николаем Бердяевым, Казимиром Малевичем, Натаном Альтманом, Марком Шагалом — имена, которые потом войдут в историю русской культуры.

Он писал рассказы и рецензии, но гонорары были скромны. Всё чаще в сердце звучал призыв: «Пора уехать, чтобы сделать карьеру». Так в начале 1910-х годов он отправился в Москву.