О чемъ ты сѣтуешь и рвешся всеминутно? Всегда вздыхаешь ты, на все взирая смутно: Покинулъ ты свирѣль: не ѣшь, не пьешь, не спишь, И стонешь и тогда, когда въ одрѣ храпишь: Ни что твоихъ очей уже не утѣшаетъ: Менальку мнилося такъ ехо вопрошаетъ. Ахъ! Какъ не сѣтовать, ахъ! Какъ не рваться мнѣ, Я стражду день и ночь, и въ явѣ и во снѣ; Любезная ко мнѣ любви не сохранила: Слюбилася съ другимъ, Менальку измѣнила. О ты невѣрнаія, о лютая змѣя! На то ль тебя люблю по днесь какъ душу я! Въ тѣ дни какъ ты со мной и у меня бывала, Другова въ рощѣ сей объемля цѣловала. За искренность мою упорна ты была: Обманщику себя въ минуту отдала. О что ты здѣлала преступница съ собою! А онъ имѣвъ тебя ругается тобою. Коль ехо о тебѣ въ дубровахъ умолчитъ; Такъ солнце иль луна тебя изобличитъ. Чево тебѣ ни кто уликой не докажетъ; Обманщикъ о тебѣ на паствѣ то раскажстъ. Вдругъ шумъ услышался: и всѣ туда глѣдятъ, И имя Нисино по всѣмъ лугамъ твердятъ: Не волка бдящи псы ко растерзанью клонятъ, Но зла ругатели со паства люди гонятъ. Что онъ о Нисиной къ себѣ любви все лгалъ; Спасенія, гонимъ, онъ бѣгомъ досягалъ. Менальку вдругъ опять весна возобновилась, И въ прежней красотѣ очамъ ево явилась. Не стонетъ горлица, ликуетъ соловей, Гласитъ и перепелъ о вольности своей, Поетъ малиновка, и ехо не тоскуетъ, Кукушка на кусту не жалобно кукуетъ, Благоуханіе цвѣты даютъ лугамъ, И рѣки въ тишинѣ ліются ко брегамъ: Не зыблятся уже на нивахъ класы жирны, Дуброва не шумитъ и вѣтры стали смирны. Перемѣнилося на паствѣ все то вдругъ: Сорадуется лѣсъ, соторжествуетъ лугъ. То было такъ иль нѣтъ, Менальку такъ казалось; Какъ сердце болѣе любовью не терзалось. Къ возлюбленной своей обрадованъ идетъ: Такъ жажда на потокъ оленя въ жаръ ведетъ Такъ лебеди летятъ ко югу отъ морозу, И пчелы къ вѣтвію прекрасну видя розу. Находитъ Нису онъ сердиту на себя; Но сердится она не зляся, но любя: Не прежней ревности онъ дѣлаетъ ей пѣни; Но падаетъ уже предъ Нисой на колѣни. Прощается вина, и въ ту минуту вновь, Горитъ еще жарчай съ обѣихъ странъ любовь. Кто что любезное на свѣтѣ погубляетъ, Нашедъ то радости свои усугубляетъ: По темной намъ ночи еще пріятняй свѣтъ: Тамъ менше льститъ тепло гдѣ вѣчно хладу нѣтъ: Ихъ нѣжныя сердца по распрѣ пуще таютъ, Утѣхи множатся, желанья возростаютъ. Уже свѣтящій Фебъ ко глубинѣ спѣшитъ, Ко Флорѣ тихъ Зефиръ прохладою дышитъ, Земля всей твари мать покоиться готова, Умолкли озера и рѣки и дуброва, И овцы опустивъ и шеи и хвосты, Лизали подъ собой потоптаны листы. Прохладна тишина природу украшаетъ, И нѣжныя любви утѣхамъ не мѣшаетъ: Меналькъ со Нисою въ пустынѣ ночи ждалъ, И Нису миловавъ минуты провождалъ. Сокрылся Фебъ, и тьма настала тихой нощи: О вы источники, и вы зѣлены рощи, Въ прелѣстны тѣ часы любви по горькомъ дни, Сея ихъ радости свидѣтели одни! Какое зрѣлище въ сіе вы время зрѣли, Когда любовники взаимственно горѣли? Во всѣмъ упорною престала Ниса быть: Стыдится, и стыдясь стремится стыдъ забыть. Ответ: жители сихъ рощь! Почто вы птички спите? Ко вѣтвію сихъ древъ, ко вѣтвію прельпните, Венера коими зѣленый кроетъ одръ! Проснися соловей, проснись и буди бодръ: Воспой Меналькову въ любви побѣды славу, И общу тающихъ любовниковъ забаву! Со брачною свѣчой явился Гименъ тамъ: Трава, ево олтарь, лужайка въ рощѣ храмъ. Съ Меналькомъ въ вѣрности тутъ Ниса присягаетъ: А Гименъ въ оный часъ ихъ вѣчно сопрягаетъ. Подъ соплетенными тутъ вѣтвями древесъ, Ни кто не видитъ ихъ, ниже луна съ небесъ. Въ лѣсахъ сатиры спятъ, а нимфы при Діянѣ: Пасущія у стадъ, а Фебъ во окіянѣ. Довольствуйся, Меналькь, ты Нисою своей, И тѣша самъ себя утѣхи дѣлай ей! А ты прекрасная умножь ево успѣхи; Твои теперь ево, ево твои утѣхи.
Похожие по настроению
Для своего и для чужого
Евгений Абрамович Боратынский
Для своего и для чужого Незрима Нина; всем одно Твердит швейцар ее давно: ‘Не принимает, нездорова!’ Ей нужды нет ни в ком, ни в чем; Питье и пищу забывая, В покое дальнем и глухом Она, недвижная, немая, Сидит и с места одного Не сводит взора своего. Глубокой муки сон печальный! Но двери пашут, растворясь: Муж не весьма сентиментальный, Сморкаясь громко, входит киязь. И вот садится. В размышленье Сначала молча погружен, Ногой потряхивает он; И наконец: ‘С тобой мученье! Без всякой грусти ты грустишь; Как погляжу, совсем больна ты; Ей-ей! с трудом вообразишь, Как вы причудами богаты! Опомниться тебе пора. Сегодня бал у князь Петра: Забудь фантазии пустые И от людей не отставай; Там будут наши молодые, Арсений с Ольгой. Поезжай. Ну что, поедешь ли?’- ‘Поеду’,- Сказала, странно оживясь, Княгиня. ‘Дело,- молвил князь,- Прощай, спешу я в клуб к обеду’. Что, Нина бедная, с тобой? Какое чувство овладело Твоей болезненной душой? Что оживить ее умело, Ужель надежда? Торопясь Часы летят; уехал князь; Пора готовиться княгине. Нарядами окружена, Давно не бывшими в помине, Перед трюмо стоит она. Уж газ на ней, струясь, блистает; Роскошно, сладостно очам Рисует грудь, потом к ногам С гирляндой яркой упадает. Алмаз мелькающих серег Горит за черными кудрями; Жемчуг чело ее облег, И, меж обильными косами Рукой искусной пропущен, То видим, то невидим он. Над головою перья веют; По томной прихоти своей, То ей лицо они лелеют, То дремлют в локонах у ней. Меж тем (к какому разрушенью Ведет сердечная гроза!) Ее потухшие глаза Окружены широкой тенью И на щеках румянца нет! Чуть виден в образе прекрасном Красы бывалой слабый след! В стекле живом и беспристрастном Княгиня бедная моя Глядяся, мнит: ‘И это я! Но пусть на страшное виденье Он взор смущенный возведет, Пускай узрит свое творенье И всю вину свою поймет’. Другое тяжкое мечтанье Потом волнует душу ей: ‘Ужель сопернице моей Отдамся я на поруганье! Ужель спокойно я снесу, Как, торжествуя надо мною, Свою цветущую красу С моей увядшею красою Сравнит насмешливо она! Надежда есть еще одна: Следы печали я сокрою Хоть вполовину, хоть на час…’ И Нина трепетной рукою Лицо румянит в первый раз. Она явилася на бале. Что ж возмутило душу ей? Толпы ли ветреных гостей В ярко блестящей, пышной зале, Беспечный лепет, мирный смех? Порывы ль музыки веселой, И, словом, этот вихрь утех, Больным душою столь тяжелый? Или двусмысленно взглянуть Посмел на Нину кто-нибудь? Иль лишним счастием блистало Лицо у Ольги молодой? Что б ли было, ей дурно стало, Она уехала домой. Глухая ночь. У Нины в спальной, Лениво споря с темнотой, Перед иконой золотой Лампада точит свет печальный, То пропадет во мраке он, То заиграет на окладе; Кругом глубокий, мертвый сон! Меж тем в блистательном наряде, В богатых перьях, жемчугах, С румянцем странным на щеках, Ты ль это, Нина, мною зрима? В переливающейся мгле Зачем сидишь ты недвижима, С недвижной думой на челе? Дверь заскрипела, слышит ухо Походку чью-то на полу; Перед иконою, в углу, Стал и закашлял кто-то глухо. Сухая, дряхлая рука Из тьмы к лампаде потянулась; Светильню тронула слегка, Светильня сонная очнулась, И свет нежданный и живой Вдруг озаряет весь покой: Княгини мамушка седая Перед иконою стоит, И вот уж, набожно вздыхая, Земной поклон она творит. Вот поднялась, перекрестилась; Вот поплелась было домой; Вдруг видит Нину пред собой, На полпути остановилась. Глядит печально на нее, Качает старой головою: ‘Ты ль это, дитятко мое, Такою позднею порою?.. И не смыкаешь очи сном, Горюя бог знает о чем! Вот так-то ты свой век проводишь, Хоть от ума, да неумно; Ну, право, ты себя уходишь, А ведь грешно, куда грешно! И что в судьбе твоей худого? Как погляжу я, полон дом Не перечесть каким добром; Ты роду-звания большого; Твой князь приятного лица, Душа в нем кроткая такая,- Всечасно вышнего творца Благословляла бы другая! Ты позабыла бога… да, Не ходишь в церковь никогда; Поверь, кто господа оставит, Того оставит и господь; А он-то духом нашим правит, Он охраняет нашу плоть! Не осердясь, моя родная; Ты знаешь, мало ли о чем Мелю я старым языком, Прости, дай ручку мне’. Вздыхая, К руке княгнниной она Устами ветхими прильнула — Рука ледяно-холодна. В лицо ей с трепетом взглянула — На ней поспешный смерти ход; Глаза стоят и в пене рот… Судьбина Нины совершилась, Нет Нины! ну так что же? нет! Как видно, ядом отравилась, Сдержала страшный свой обет! Уже билеты роковые, Билеты с черною каймой, На коих бренности людской Трофеи, модой принятые, Печально поражают взгляд; Где сухощавые Сатурны С косами грозными сидят, Склонясь на траурные урны; Где кости мертвые крестом Лежат разительным гербом Под гробовыми головами, — О смерти Нины должну весть Узаконенными словами Спешат по городу разнесть. В урочный день, на вынос тела, Со всех концов Москвы большой Одна карета за другой К хоромам князя полетела. Обсев гостиную кругом, Сначала важное молчанье Толпа хранила; но потом Возникло томное жужжанье; Оно росло, росло, росло И в шумный говор перешло. Объятый счастливым забвеньем, Сам князь за дело принялся И жарким богословским преньем С ханжой каким-то занялся. Богатый гроб несчастной Нины, Священством пышным окружен, Был в землю мирно опущен; Свет не узнал ее судьбины. Князь, без особого труда, Свой жребий вышней воле предал. Поэт, который завсегда По четвергам у них обедал, Никак, с желудочной тоски Скропал на смерть ее стишки. Обильна слухами столица; Молва какая-то была, Что их законная страница В журнале дамском приняла.
Тирсис под сенью ив
Федор Сологуб
Тирсис под сенью ив Мечтает о Нанетте, И, голову склонив, Выводит на мюзетте: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. И эхо меж кустов, Внимая воплям горя, Не изменяет слов, Напевам томным вторя: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. И верный пёс у ног Чувствителен к напасти, И вторит, сколько мог Усвоить грубой пасти: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. Овечки собрались, — Ах, нежные сердечки! — И вторить принялись, Как могут петь овечки: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. Едва он грусти жив Тирсис. Где ты, Нанетта? Внимание, кущи ив! Играй, взывай, мюзетта: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь.
К Нисе
Федор Иванович Тютчев
Ниса, Ниса, Бог с тобою! Ты презрела дружний глас, Ты поклонников толпою Оградилася от нас. Равнодушно и беспечно, Легковерное дитя, Нашу дань любви сердечной Ты отвергнула шутя. Нашу верность променяла На неверный блеск, пустой, — Наших чувств тебе, знать, мало, Ниса, Ниса, Бог с тобою!
Нине
Гавриил Романович Державин
Не лобызай меня так страстно, Так часто, нежный, милый друг! И не нашептывай всечасно Любовных ласк своих мне в слух; Не падай мне на грудь в восторгах, Обняв меня, не обмирай. Нежнейшей страсти пламя скромно; А ежели чрез меру жжет, И удовольствий чувство полно, — Погаснет скоро и пройдет. И, ах! тогда придет вмиг скука, Остуда, отвращенье к нам. Желаю ль целовать стократно, Но ты целуй меня лишь раз, И то пристойно, так, бесстрастно, Без всяких сладостных зараз, Как брат сестру свою целует: То будет вечен наш союз.
Ночь подходила
Игорь Северянин
Страстно дыша, вся исполнена неги, Ночь подходила в сияньи луны К тихому лесу, в загадочной грусти Оцепеневшему в чарах весны. Ночь подходила бесшумно, как фея, Долго смотрелась в прозрачный ручей, Грустно вздыхала, смотрела на звезды Вдумчивым светом широких очей. К ели, смотревшей назвездное небо, Выросшей, как безответный вопрос, Близко прижатый, безмолвен и бледен, Думал с глазами я, полными слез. Ночь подходила, головку склонивши И постепенно замедлив шаги, Проникновенно смотрела на звезды, Скорбно вздыхала в порывах тоски. В взоре царицы ночных сновидений Было так много таинственных дум, Было так много мольбы и вопросов, Был ее взгляд так печально-угрюм. Ночь подходила все ближе и ближе… Я уже видел в сияньи луны Страстные очи, небрежные пряди, Я уже чувствовал лунные сны. — Ночь! — простонал я, влюбленный в царицу, Чувствуя близкое счастье: О, ночь! Что ты так смотришь на тусклые звезды? Чем тебе могут те звезды помочь? Ночь, вдруг заметив меня, потемнела, Вздрогнула нервно, взглянула в глаза, Чуть прояснилась и с горькой усмешкой Гладила нежно мои волоса. Я, очарован, стоял недвижимо… Снова вздохнув, меня Ночь обняла, — В жгучем лобзаньи уста наши слились, Сблизились в пламени страсти тела. — Счастье! — шептал, задыхаясь в блаженстве Сердце сгорало в триумфе огня. Ночь заметалась в испуге в объятьях, Чувствуя близость идущего Дня.
Нине (из А. Мюссе)
Иннокентий Анненский
Что, чернокудрая с лазурными глазами, Что, если я скажу вам, как я вас люблю? Любовь, вы знаете, есть кара над сердцами,- Я знаю: любящих жалеете вы сами… Но, может быть, за то я гнев ваш потерплю? Что, если я скажу, как много мук и боли Таится у меня в душевной глубине? Вы, Нина, так умны, что часто против воли Все видите насквозь: печаль и даже боле… «Я знаю»,- может быть, ответите вы мне. Что, если я скажу, что вечное стремленье Меня за вами мчит, назло расчетам всем? Тень недоверия и легкого сомненья Вам придают еще ума и выраженья… Вы не поверите мне, может быть, совсем? Что, если вспомню я все наши разговоры Вдвоем пред камельком в вечерней тишине? Вы знаете, что гнев меняет очень скоро В две ярких молнии приветливые взоры… Быть может, видеть вас вы запретите мне? Что, если я скажу, что ночью, в час тяжелый, Я плачу и молюсь, забывши целый свет? Когда смеетесь вы,- вы знаете, что пчелы В ваш ротик, как в цветок, слетят гурьбой веселой… Вы засмеетеся мне, может быть, в ответ? Но нет! Я не скажу. Без мысли признаваться — Я в вашу комнату иду, как верный страж; Могу там слушать вас, дыханьем упиваться, И будете ли вы отгадывать, смеяться,- Мне меньше нравиться не может образ ваш. Глубоко я в душе таю любовь и муки, И вечером, когда к роялю вы в мечтах Присядете,- ловлю я пламенные звуки, А если в вальсе вас мои обхватят руки, Вы, как живой тростник, сгибаетесь в руках. Когда ж наступит ночь, и дома, за замками, Останусь я один, для мира глух и нем,- О, все я вспомню, все ревнивыми мечтами, И сердце гордое, наполненное вами, Раскрою, как скупой, не видимый никем! Люблю я, и храню холодное молчанье; Люблю, и чувств своих не выдам напоказ, И тайна мне мила, и мило мне страданье, И мною дан обет любить без упованья, Но не без счастия: я здесь, — я вижу вас. Нет, мне не суждено быть, умирая, с вами И жить у ваших ног, сгорая, как в огне… Но… если бы любовь я высказал словами, Что, чернокудрая с лазурными глазами, О, что? о, что тогда ответили б вы мне?
Средь жизни пошлой, грустной и бесплодной
Иван Саввич Никитин
Средь жизни пошлой, грустной и бесплодной Одну тебя я всей душой любил, Одной тебе я в жертву приносил Сокровища души моей свободной. В заботах дня, в тиши ночей немых Передо мной сиял твой образ милый, Я черпал жизнь в улыбке уст твоих, В приветном слове черпал силы. Дитя, дитя! Я думал: я любим… Нет, я был слеп, я был неосторожен. И вот теперь осмеян, уничтожен, Как раб, ненужный прихотям чужим. О, как я мог так долго ошибаться, Святое чувство на смех отдавать, Служить шутом, игрушку заменять, Так жестоког так глупо унижаться! Еще обман! Еще один урок!.. Учись, бедняк, терпенью в доле темной! Тебе ль любить? Иди дорогой скромной И помни свой печальный уголок. Не верь словам ненужного участья. Полюбишь ли, — таи свою любовь, Души ее, точи по капле кровь И гордо умирай без радости и счастья!
К ней!!!!!
Николай Алексеевич Некрасов
Гляжу с тоской на розы я и тернии И думой мчусь на край миров: Моя душа в Саратовской губернии, У светлых волжских берегов. Я близ нее! О рай, о наслажденье! Как на мечтах я скоро прискакал! Бывало, я имел туда хождение И словно конь почтовый уставал. Страдал тогда кровавыми мозолями… Теперь ношусь крылатою мечтой — В эфире — там — близ ней — над антресолями, — И вот тайком влетел в ее покой! Вот, вот она, души моей пиитика! Сидит печальна и бледна. В ее словах, в движениях политика, А на челе — тоска по мне видна. В ее руках цепочка с закорючками, Она от скуки ей шалит; Любуюсь я торжественными ручками, Приятен мне их белоснежный вид. Но вот она, пленительная узница, Слезу отерла рукавом… О, что со мной? Душа моя, как кузница, Горит мучительным огнем! «Не надо мне ни графов, ни полковников, — Так говорит, — останусь век вдовой, Когда не ты, божественный Грибовников! Супруг мой будешь роковой!» Запрыгал я тогда от умиления, И в пятки вдруг душа моя ушла, И перед ней повергся на колени я, И речь из уст, как млеко, потекла!.. «Ты ль это, — ты ль?.. Ивана ли Иваныча Зрю пред собой!.. Какой ты путь свершил?» — Так изрекла. «От Дона и от Маныча, С концов миров к тебе б я поспешил, Не устрашась ни верстами, ни милями! Я для тебя всем жертвовать готов! Но я не шел пешком, меж простофилями, Я прилетел», — сказал я в кратце слов… Тут обнялись мы сладостно и пламенно; Ее чело стократ я лобызал! О, в этот час растаял бы и каменный: Стихами ей экспромтец я сказал! Она меня попотчевала дулями, Я стал жевать… Но ах!.. Я пробужден!.. Где я?.. один!.. лишь мечт моих ходулями Был к ней я занесен!..
Напоминание
Владимир Бенедиктов
Нина, помнишь ли мгновенья, Как певец усердный твой, Весь исполненный волненья, Очарованный тобой, В шумной зале и в гостиной Взор твой естественно-невинной Взором огненным ловил, Иль мечтательно к окошку Прислонясь, летунью-ножку Тайной думою следил, Иль, влеком мечтою сладкой, В шуме общества, украдкой, Вслед за Ниною своей От людей бежал к безлюдью С переполненною грудью, С острым пламенем речей; Как вносил я в вихрь круженья Пред завистливой толпой Стан твой, полный обольщенья, На ладони огневой, И рука моя лениво Отделялась от огней Бесконечно — прихотливой Дивной талии твоей; И когда ты утомлялась И садилась отдохнуть, Океаном мне явилась Негой зыблемая грудь, — И на этом океане, В пене вечной белизны, Через дымку, как в тумане, Рисовались две волны. То угрюм, то бурно — весел, Я стоял у пышных кресел, Где покоилася ты, И прерывистою речью, К твоему склонясь заплечью, Поливал мои мечты; Ты внимала мне приветно. А шалун главы твоей — Русый локон незаметно По щеке скользил моей… Нина, помнишь те мгновенья, Или времени поток В море хладного забвенья Все заветное увлек?
Нива
Вячеслав Всеволодович
В поле гостьей запоздалой, Как Церера, в ризе алой, Ты сбираешь васильки; С их душою одичалой Говоришь душой усталой, Вяжешь детские венки.Вязью темно-голубою С поздней, огненной судьбою Золотые вяжешь дни, И над бездной роковою Этой жертвой полевою Оживляются они —Дни, когда в душе проснулось Всё, в чем сердце обманулось, Что вернулось сердцу вновь… Всё, в чем сердце обманулось, Ярче сердцу улыбнулось — Небо, нива и любовь.И над щедрою могилой Не Церерою унылой Ты о дочери грустишь: День исходит алой силой, Весть любви в лазури милой, Золотая в ниве тишь.
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.