Дориза
Еще ночь мрачная тьмы в море не сводила, Еще прекрасная Аврора не всходила, Корабль покоился на якоре в водах, И земледелец был в сне крепком по трудах, Сатиры по горам не бегали лесами, А нимфы спали все, храпя под древесами. И вдруг восстал злой ветр и воды возмущал, Сердитый вал морской пучину восхищал, Гром страшно возгремел, и молнии сверкали, Луна на небеси и звезды померкали. Сокрыли небеса и звезды и луну, Лев в лес бежал густой, а кит во глубину, Орел под хворостом от стража укрывался. Подобно и Дамон во страх тогда вдавался. Рекою падал дождь в ужасный оный час, А он без шалаша свою скотину пас. Дамон не знал, куда от беспокойства деться, Бежал сушить себя и вновь потом одеться. Всех ближе шалашей шалаш пастушкин был, Котору он пред тем недавно полюбил, Котора и в него влюбилася подобно. Хоть сердце в ней к нему казалося и злобно, Она таила то, что чувствовал в ней дух. Но дерзновенный вшел в шалаш ея пастух. Однако, как тогда зла буря ни сердилась, Прекрасная его от сна не пробудилась И, лежа в шалаше на мягкой мураве, Что с вечера она имела в голове, То видит и во сне: ей кажется, милует, Кто въяве в оный час, горя, ее целует. Проснулася она: мечтою сон не лгал. Пастух вину свою на бурю возлагал. Дориза от себя Дамона посылала, А, чтобы с ней он был, сама того желала. Не может утаить любви ея притвор, И шлет Дамона вон и входит в разговор, Ни слова из речей его не примечает И на вопрос его другое отвечает. «Драгая! не могу в молчании гореть, И скоро будешь ты мою кончину зреть». — «Но, ах! Вещаешь ты и громко мне и смело!.. Опомнися, Дамон, какое это дело! Ну, если кто зайдет, какой явлю я вид, И, ах, какой тогда ты сделаешь мне стыд? Не прилагай следов ко мне ты громким гласом И, что быть хочешь мил, скажи иным мне часом. В пристойно ль место ты склонять меня зашел! Такой ли, объявлять любовь, ты час нашел!» Дамон ответствовал на нежные те пени, Перед любезной став своею на колени, Целуя руку ей, прияв тишайший глас: «Способно место здесь к любви, способен час, И если сердце мне твое не будет злобно, Так всё нам, что ни есть, любезная, способно». Что делать ей? Дамон идти не хочет прочь! Взвела на небо взор: «О ночь, о темна ночь! Усугубляй свой зрак; жар разум возмущает, И скрой мое лицо!» вздыхаючи, вещает. «Дамон! Мучитель мой! Я мню, что мой шалаш Смеется, зря меня и слыша голос наш. Глуша его слова, шумите вы, о рощи, И возвратись покрыть нас, темность полунощи!» Ей мнилося, о них весть паствам понеслась, И мнилося, что вся под ней земля тряслась. Не знаючи любви, «люблю» сказать не смеет. Сказала… Множество забав она имеет, Которы чувствует взаимно и Дамон. Сбылся, пастушка, твой, сбылся приятный сон. По сем из волн морских Аврора свет рождала И спящих в рощах нимф, играя, возбуждала, Зефир по камешкам на ключевых водах Журчал и нежился в пологих берегах. Леса, поля, луга сияньем освещались, И горы вдалеке Авророй озлащались. С любезной нощию рассталася луна, С любезным пастухом рассталась и она.
Похожие по настроению
Дорида
Александр Сергеевич Пушкин
В Дориде нравятся и локоны златые, И бледное лицо, и очи голубые… Вчера, друзей моих оставя пир ночной, В ее объятиях я негу пил душой; Восторги быстрые восторгами сменялись, Желанья гасли вдруг и снова разгорались; Я таял; но среди неверной темноты Другие милые мне виделись черты, И весь я полон был таинственной печали, И имя чуждое уста мои шептали.
Дамон (Первая редакция эклоги «Дориза»)
Александр Петрович Сумароков
Еще густая тень хрустально небо крыла, Еще прекрасная Аврора не всходила, Корабль покоился на якоре в водах, И земледелец был в сне крепком по трудах, Сатиры по горам лесов не пребегали, И нимфы у речных потоков почивали, Как вдруг восстал злой ветр и воды возмущалг Сердитый вал морской долины потоплял, Гром страшно возгремел, и молнии сверкали, Дожди из грозных туч озера проливали, Сокрыли небеса и звезды, и луну, Лев в лес бежал густой, а кит во глубину, Орел под хворостом от страха укрывался. Подобно и Дамон сей бури испужался, Когда ужасен всей природе был сей час, А он без шалаша свою скотину пас. Дамон не знал, куда от беспокойства деться, Бежал найти шалаш, обсохнуть и согреться. Всех ближе шалашей шалаш пастушки был, Котору он пред тем недавно полюбил, Котора и в него влюбилася подобно. Хоть сердце поступью к нему казалось злобно, Она таила то, что чувствовал в ней дух, Но дерзновенный вшел в шалаш ея пастух. Однако, как тогда погода ни мутилась, Прекрасная его от сна не пробудилась, И, лежа в шалаше на мягкой мураве, Что с вечера она имела в голове, То видит и во сне: ей кажется, милует, Кто въяве в оный час, горя, ее целует. Сей дерзостью ей сон еще приятней был. Дамон ей истину с мечтой соединил, Но ясная мечта с минуту только длилась, Излишества ея пастушка устрашилась И пробудилася. Пастушка говорит: «Зачем приходишь ты туда, где девка спит?» Но привидением толь нежно утомилась, Что за проступок сей не очень рассердилась. То видючи, Дамон надежно отвечал, Что он, ее любя, в вину такую впал, И, часть сея вины на бурю возлагая, «Взгляни, — просил ее, — взгляни в луга, драгая, И зри потоки вод пролившихся дождей! Меня загнали ветр и гром к красе твоей, Дожди из грозных туч вод море проливали, И молнии от всех сторон в меня сверкали. Не гневайся, восстань, и выглянь за порог! Увидишь ты сама, какой лиется ток». Она по сих словах смотреть потоков встала, А, что целована, ему не вспоминала, И ничего она о том не говорит, Но кровь ея, но кровь бунтует и горит, Дамона от себя обратно посылает, А, чтоб он побыл с ней, сама того желает. Не может утаить любви ея притвор, И шлет Дамона вон и входит в разговор, Ни слова из речей его не примечает, А на вопрос его другое отвечает. Дамон, прощения в вине своей прося И извинение любезной принося, Разжжен ея красой, себя позабывает И в новую вину, забывшися, впадает. «Ах! сжалься, — говорит, но говорит то вслух, — Ах! сжалься надо мной и успокой мой дух, Молвь мне «люблю», или отбей мне мысль печальну И окончай живот за страсть сию нахальну! Я больше уж не мог в молчании гореть, Люби, иль от своих рук дай мне умереть». — «О чем мне говоришь толь громко ты, толь смело! Дамон, опомнися! Какое это дело, — Она ему на то сказала во слезах, — И вспомни, в каковых с тобою я местах! Или беды мои, Дамон, тебе игрушки? Не очень далеко отсель мои подружки, Пожалуй, не вопи! Или ты лютый зверь? Ну, если кто из них услышит то теперь И посмотреть придет, что стало с их подружкой? Застанет пастуха в ночи с младой пастушкой. Какой ея глазам с тобой явлю я вид, И, ах, какой тогда ты сделаешь мне стыд! Не прилагай следов ко мне ты громким гласом И, что быть хочешь мил, скажи иным мне часом. Я часто прихожу к реке в шалаш пустой, Я часто прихожу в березник сей густой И тамо от жаров в полудни отдыхаю. Под сею иногда горой в бору бываю И там ищу грибов, под дубом на реке, Который там стоит от паства вдалеке, Я и вчера была, там место уедненно, Ты можешь зреть меня и тамо несумненно. В пристойно ль место ты склонять меня зашел? Такой ли объявлять любовь ты час нашел!» Дамон ответствовал на нежные те пени, Перед любезной став своею на колени, Целуя руки ей, прияв тишайший глас: «Способно место здесь к любви, способен час, И если сердце мне твое не будет злобно, То всё нам, что ни есть, любезная, способно. Пастушки, чаю, спят, избавясь бури злой, Господствует опять в часы свои покой, Уж на небе туч нет, опять сияют звезды, И птицы стерегут свои без страха гнезды, Орел своих птенцов под крыльями согрел, И воробей к своим яичкам прилетел; Блеяния овец ни в чьем не слышно стаде, И всё, что есть, в своей покоится отраде». Что делать ей? Дамон идти не хочет прочь… Возводит к небу взор: «О ночь, о темна ночь, Усугубляй свой мрак, мой разум отступает, И скрой мое лицо! -вздыхаючи, вещает.- Дамон! Мучитель мой! Я мню, что и шалаш Смеется, зря меня и слыша голос наш. Чтоб глас не слышен был, шумите вы, о рощи, И возвратись нас скрыть, о темность полунощи!» Ей мнилось, что о них весть паством понеслась, И мнилось, что тогда под ней земля тряслась. Не знаючи любви, «люблю» сказать не смеет, Но, молвив, множество забав она имеет, Которы чувствует взаимно и Дамон. Сбылся, пастушка, твой, сбылся приятный сон. По сем из волн морских Аврора выступала И спящих в рощах нимф, играя, возбуждала, Зефир по камышкам на ключевых водах Журчал и нежился в пологих берегах. Леса, поля, луга сияньем освещались, И горы вдалеке Авророй озлащались. Восстали пастухи, пришел трудов их час, И был издалека свирельный слышен глас. Пастушка с пастухом любезным разлучалась, Но как в последний раз она поцеловалась И по веселостях ввела его в печаль, Сказала: «Коль тебе со мной расстаться жаль, Приди ты под вечер ко мне под дуб там дальный, И успокой, Дамон, теперь свой дух печальный, А между тем меня на памяти имей И не забудь, мой свет, горячности моей».
Додола
Алексей Толстой
Над прохладною водою из криниц Снимем платье с той, что краше всех девиц, Тело нежное цветами опрядем, По селениям Додолу поведем, Осыпаем всех прохожих ячменем, Князя-солнце нашей девице найдем, Вон по небу, светел силою и лих, Ходит, саблею играет князь-жених… Уж ты саблей тучу наполы руби, В рог златой по горним долам затруби! Воструби – зови, а мы к тебе идем, Во цветах Додолу красную ведем… На, возьми ее, ожги ее огнем… Мы над нею ветви сению согнем.
Старый дож
Аполлон Николаевич Майков
«Ночь светла; в небесном поле Ходит Веспер золотой; Старый дож плывет в гондоле догарессой молодой…» *Занимает догарессу Умной речью дож седой… Слово каждое по весу — Что червонец дорогой…Тешит он ее картиной, Как Венеция, тишком, Весь, как тонкой паутиной, Мир опутала кругом:«Кто сказал бы в дни Аттилы, Чтоб из хижин рыбарей Всплыл на отмели унылой Этот чудный перл морей!Чтоб, укрывшийся в лагуне, Лев святого Марка стал Выше всех владык — и втуне Рев его не пропадал!Чтоб его тяжелой лапы Мощь почувствовать могли Императоры, и папы, И султан, и короли!Подал знак — гремят перуны, Всюду смута настает, А к нему — в его лагуны — Только золото плывет!..»Кончил он, полусмеяся, Ждет улыбки — но, глядит, На плечо его склоняся, Догаресса — мирно спит!..«Всё дитя еще!» — с укором, Полным ласки, молвил он, Только слышит — вскинул взором — Чье-то пенье… цитры звон…И всё ближе это пенье К ним несется над водой, Рассыпаясь в отдаленье В голубой простор морской…Дожу вспомнилось былое… Море зыбилось едва… Тот же Веспер… «Что такое? Что за глупые слова!» —Вздрогнул он, как от укола Прямо в сердце… Глядь, плывет, Обгоняя их, гондола, Кто-то в маске там поет:«С старым дожем плыть в гондоле. Быть его — и не любить… И к другому, в злой неволе, Тайный помысел стремить…Тот «другой» — о догаресса!- Самый ад не сладит с ним! Он безумец, он повеса, Но он — любит и любим!..»Дож рванул усы седые… Мысль за мыслью, целый ад, Словно молний стрелы злые, Душу мрачную браздят…А она — так ровно дышит, На плече его лежит… «Что же?.. Слышит иль не слышит? Спит она или не спит?!.»
Душенька
Денис Васильевич Давыдов
Бывали ль вы в стране чудес, Где жертвой грозного веленья, В глуши земного заточенья Живет изгнанница небес? Я был, я видел божество; Я пел ей песнь с восторгом новым И осенил венком лавровым Ее высокое чело. Я, как младенец, трепетал У ног ее в уничиженье И омрачить богослуженье Преступной мыслью не дерзал. Ах! мне ль божественной к стопам Несть обольщения искусство? Я весь был гимн, я весь был чувство, Я весь был чистый фимиам! И что ей наш земной восторг, Слова любви?- Пустые звуки! Она чужда сердечной муки, Чужда томительных тревог. Из-под ресниц ее густых Горит и гаснет взор стыдливый… Но от чего души порывы И вздохи персей молодых? Был миг: пролетная мечта Скользнула по челу прекрасной, И вспыхнули ланиты страстно, И загорелися уста. Но это миг — игра одна Каких-то дум… воспоминанье О том, небесном обитанье, Откуда изгнана она. Иль, скучась без нее, с небес Воздушный гость, незримый мною, Амур с повинной головою Предстал, немеющий от слез. И очи он возвел к очам, И пробудил в груди волненья От жарких уст прикосновенья К ее трепещущим устам.
Я безрассуден — и не диво!..
Евгений Абрамович Боратынский
Я безрассуден — и не диво! Но рассудителен ли ты, Всегда преследуя ревниво Мои любимые мечты? «Не для нее прямое чувство: Одно коварное искусство Я вижу в Делии твоей; Не верь прелестнице лукавой! Самолюбивою забавой Твои восторги служат ей». Не обнаружу я досады, И проницательность твоя Хвалы достойна, верю я, Но не находит в ней отрады Душа смятенная моя. Я вспоминаю голос нежный Шалуньи ласковой моей, Речей открытых склад небрежный, Огонь ланит, огонь очей; Я вспоминаю день разлуки, Последний долгий разговор И, полный неги, полный муки, На мне покоившийся взор; Я перечитываю строки, Где, увлечения полна, В любви счастливые уроки Мне самому дает она, И говорю в тоске глубокой: «Ужель обманут я жестокой? Или всё, всё в безумном сне Безумно чудилося мне? О, страшно мне разуверенье, И об одном мольба моя: Да вечным будет заблужденье, Да век безумцем буду я...» Когда же с верою напрасной Взываю я к судьбе глухой И вскоре опыт роковой Очам доставит свет ужасный, Пойду я странником тогда На край земли, туда, туда, Где вечный холод обитает, Где поневоле стынет кровь, Где, может быть, сама любовь В озяблом сердце потухает... Иль нет: подумавши путем, Останусь я в углу своем, Скажу, вздохнув: «Горюн неловкой! Грусть простодушная смешна; Не лучше ль плутом быть с плутовкой, Шутить любовью, как она? Я об обманщице тоскую. Как здравым смыслом я убог! Ужель обманщицу другую Мне не пошлет в отраду бог?»
А.С. Долгорукой
Федор Иванович Тютчев
Un charme vit en elle — irresistible et pur, Un charme de mystere et de melancolie, Et sa douce presence est comme un reve obscur, Dont, sans le s’expliquer, on a l’ame remplie.Чудо чистой гармонии, тайна, печаль! В этом милом созданьи нет жизненной прозы. И душа погружается в ясную даль, И рождаются в сердце неясные грезы.
Амур и Псишея
Гавриил Романович Державин
Амуру вздумалось Псишею, Резвяся, поймать, Спутаться цветами с нею И узел завязать. Прекрасна пленница краснеет И рвется от него, А он как будто бы робеет От случая сего. Она зовет своих подружек, Чтоб узел развязать, И он — своих крылатых служек, Чтоб помочь им подать. Приятность, младость к ним стремятся И им служить хотят; Но узники не суетятся, Как вкопанны стоят. Ни крылышком Амур не тронет, Ни луком, ни стрелой; Псишея не бежит, не стонет,— Свились, как лист с травой. Так будь, чета, век нераздельна, Согласием дыша: Та цепь тверда, где сопряженна С любовию душа.
Из Горация
Сергей Дуров
Реже у окон твоих молодежь собирается. Реже Шумный их говор тебя пробуждает от сладкой дремоты. Дверь покорилась замку; а бывало, она то и дело Звонко на петлях визжит…Нынче, как длинная ночь разольется широко по небу, Реже и реже к тебе долетают признанья влюбленных, Реже ты слышишь теперь: «Умираю от страсти безумной…» Ты же — о Лидия! — спишь….Скоро настанет пора: ты совсем отцветешь, и тогда-то, В улице темной бродя и знобимая ветром холодным, Вспомнишь невольно о тех, на которых ты прежде смотрела О ленивым презреньем… ТогдаСердце твое, как огонь, запылает мятежною страстью: Будет оно день и ночь беспрестанным желаньем терзаться; Кровь потечет у тебя, как по жилам степной кобылицы. Ищущей в степи коня…Тщетно ты взглянешь назад… Ведь румяная молодость любит Мирты цветущие: лист, отлученный грозою от ветки, Гордо кидает она, не заботясь о нем, в волны Эбра, Спутника мертвой зимы…
Тоска по милом
Василий Андреевич Жуковский
Дубрава шумит; Сбираются тучи; На берег зыбучий Склонившись, сидит В слезах, пригорюнясь, девица-краса; И полночь и буря мрачат небеса; И черные волны, вздымаясь, бушуют; И тяжкие вздохи грудь белу волнуют. «Душа отцвела; Природа уныла; Любовь изменила, Любовь унесла Надежду, надежду — мой сладкий удел. Куда ты, мой ангел, куда улетел? Ах, полно! я счастьем мирским насладилась: Жила, и любила… и друга лишилась. Теките струей Вы, слезы горючи; Дубравы дремучи, Тоскуйте со мной. Уж боле не встретить мне радостных дней; Простилась, простилась я с жизнью моей: Мой друг не воскреснет; что было, не будет… И бывшего сердце вовек не забудет. Ах! скоро ль пройдут Унылые годы? С весною — природы Красы расцветут… Но сладкое счастье не дважды цветет. Пускай же драгое в слезах оживет; Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась; Одна о минувшем тоска мне осталась».
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.