Дельфинъ и невежа хвастунъ
Когда бъ невѣжи то побольше разбирали, Какъ должно говорить; они бы меньше врали. Какой то человѣкъ. Въ какомъ то морѣ тонетъ, Окончевастъ вѣкъ, Кричитъ и стонетъ. Сплетенъ такой расказъ, Что будто жестоко Дельфины любятъ насъ: Немножко должно мнѣ теперь полицемѣрить, Расказу етому и я хочу повѣрить:. Хочу; Я пошлины за то въ казну не заплачу. Дельфинъ стенящаго спасаетъ, И на спину къ себѣ бросастъ: Мой всадникъ по морю гуляетъ на конѣ. Скажи ты мнѣ, Въ какой родился ты странѣ, Дельфинъ ево спросилъ: мой всадникъ отвѣчаетъ: Родился тамо я, а тамъ и тамъ бывалъ, Что вѣдомо ему, тово не забывалъ, И Географіи Дельфина научаетъ. Дельфинъ ево спросилъ: въ Москвѣ бывалъ ли ты, Во обиталищи дѣвичей красоты? Въ расказы всадникъ мой гораздо углубился, Москвы не зналъ, Однако о Москвѣ вздыхая вспоминалъ, И говоритъ: онъ тамъ со многими любился. Дельфинъ ево спросилъ: извѣстна ли тебѣ Въ россіи Волга? да, я щастья тамъ и болѣ Въ любви имѣлъ себѣ. Цвѣтовъ колико въ полѣ, Толико тамъ Прекрасныхъ дамъ. Москвы сей городъ больше вдвое, А можетъ быть и втрое. На тѣ слова Дельфинъ отвѣтствуетъ проворному дѣтинѣ: А етотъ городъ, ты со мной въ которомъ нынѣ. Въ которомъ путаетъ безмозгла голова, И волги больше вдвое, А можетъ быть и втрое, А во стѣнахъ сихъ мѣстъ Толико много дамъ, колико въ небѣ звѣздъ. Собросилъ со спины Дельфинъ сево дѣтину, И говорилъ еще: Я спасъ тебя вотщѣ; Мы возимъ на себѣ людей, а не скотину.
Похожие по настроению
Русалка
Агния Барто
Однажды я, как назло, Чуть в речке не завязла! Я, как по острым стеклам, Вскарабкалась на берег, Кричу, что я утопла, А мне никто не верит. С меня потоки льются, А девочки смеются. Я в тине, как в зеленке, Себя мне стало жалко, И я одной девчонке Шепнула: — Я русалка. Девчонка поглядела: — Тогда другое дело!
Дельфира
Александр Петрович Сумароков
Дельфира нѣкогда подружкѣ открывала, Съ которой въ дружествѣ Дельфира пребывала, Все таинство души и сердца сильну страсть, Которая надъ ней любви вручила власть: Ты такъ какъ я млада, въ одни со мною лѣты; Но я не отреклась твои принять совѣты, Когда мои глаза здѣсь Дафнисъ обольстиль, И взоры на себя Дельфиры обратилъ: Чтобъ мнѣ, когда хочу любви сопротивляться, Присутствія ево конечно удаляться. Покинь сіи мѣста, ты то твердила мнѣ, И скоро отходи къ другой отсель странѣ. Я въ тотъ же день съ тобой при вѣчерѣ простилась И съ плачемъ съ сихъ луговъ къ другимъ мѣстамъ пустилась. Во всю грустила ночь, минуты не спала: Какое множество я слезъ тогда лила! Предвѣстница лучей багряность изводила, И во своей красѣ на небо восходила: Означились цвѣты по зѣлени луговъ, И рѣки хрусталемъ между своихъ бреговъ. Воспѣли нимфы пѣснь, пріятняй всякой лиры: Сталъ слышать птичій гласъ и вѣяли зефиры: Я мѣсто таково къ убѣжищу взяла Что кажется ево природа избрала, Дабы свои явить сокровищи всѣ разомъ, И можно бъ было вдругъ окинути ихъ глазомъ. Но всѣ тѣ ахъ! мѣста, всѣ оны красоты, Сіи древа, сіи струи, сіи цвѣты, Источники, ключи, и все, что тутъ ни было Безъ Дафниса, мой свѣть, казалося не мило. И вмѣсто чтобъ привесть къ покою смутный духъ, Твердило: ахъ! Когда бъ былъ здѣсь, былъ твой пастухъ! Пустыня бы сія тебѣ здѣсь рай являла! Въ сихъ рощахь, ты бы съ нимъ по вѣчерамъ гуляла. Тамъ, ходя бъ купно съ нимъ цвѣты себѣ рвала, И изъ своихъ бы рукъ пучокъ ему дала. Въ пещерахъ бы сихъ съ нимъ въ полудни пребывала: И ягодъ бы набравъ ему ихъ ѣсть давала. Нѣтъ туть отрады мнѣ, пошла со стадомъ въ лѣсъ, И погнала овецъ подъ тѣнь густыхъ древесъ; Уже свѣтило дня на высотѣ стояло, И раскаленными лучами къ намъ сіяло. Увы! Но и туда безъ пользы я пришла; Такую же я мысль и тамъ себѣ нашла: Мнѣ Дафниса лѣса представили подобно. Такъ мѣсто мнѣ и то къ покою не способно: Я видѣла ево въ рукяхъ имуща лукь, И стрѣлы высоко изъ Дафнисовыхъ рукъ, Отъ Дафниса летятъ отъ древа къ древу птицы, За Дафнисомъ бѣгутъ три красныя дѣвицы, Казалося онъ тамъ Аминту изловлялъ, Флоризу дудочкой своей увеселяль, Съ Ирисою отъ нихъ между кустовъ скрывался, А мой отъ ревности духъ томный разрывался. Отъ страсти я къ нему въ младенчествѣ была, И баснь изъ ничево въ умѣ себѣ сплела; Ихъ только Красота была тому причиной; Хоть не былъ онъ прельщенъ изъ нихъ и ни едино: Мнѣ сей печальный день такъ дологъ былъ какъ годъ, Какъ топитъ быстрый токъ брега струями водъ, Такъ я любовію топяся огорчалась; Ни на единый мигъ любовь не отлучалась: Въ послѣдокъ страсть моя мой умъ превозмогла: Жестокая любовь и кровь и сердце жгла; Послала страсть меня страдающу оттолѣ. Узрѣвъ я Дафниса пришедъ на ето поле, Когда въ сихъ онъ водахъ своихъ овецъ поилъ, И въ пѣснѣ жалобной, любови не таилъ: Я съ стадомъ при брегахъ рѣки остановилась, Поила скотъ, сама въ рѣчныхъ потокахъ мылась. Не жажда на умѣ скота въ тотъ часъ была, Не пыль меня лицо омыти завела; Я шла туда, хотя должна была и рдѣться, Чтобъ тутъ на пастуха дово.льно наглядѣться. Гдѣ, спрашивалъ пастухъ, была Дельфира ты, Ахъ! Гдѣ ты цѣлый день скрывала красоты. Всѣ наши безъ тебя луга осиротѣли, И птички рощей сихъ уже печально пѣли: А мнѣ казалося, когда Дельфиры нѣтъ, Что солнце отъ очей моихъ скрываетъ свѣтъ. Что было отвѣчать! Я слыша то молчала, И кроя жаръ любви ему не отвѣчала, Стыднея слушая любовничьи слова: Меня пересмѣетъ, мнѣ мнилось и трава; Струи источниковь, деревья и кусточки Пушистыя цвѣты и маленьки цвѣточки. Познавь мою любовь, пастухъ смѣляе сталь, И руки въ руки взявъ Дельфиру цѣловалъ. Изъ дафнисовыхъ рукъ, я руки вырывала; Однако и ево подобно цѣловала.
Помощь
Демьян Бедный
Каким-то случаем сошлись — Медведь с Китом, И так сдружились крепко оба, Что, заключив союз до гроба, Друг другу поклялися в том, Что каждый помогать другому будет в горе, Ну, скажем там, болезнь случится иль война… Вот, как на грех, пришлося вскоре Нарваться Мише на Слона. Увидевши, что близко море, Стал Миша друга звать скорей: «Кит-братец, помоги осилить эту тушу!» Кит в берег тычется, — увы, царю морей Не выбраться на сушу! Медведь Кита корит: «Изменник! Продал душу!» — «Кому? — ответил Кит. — И в чем моя вина? Вини мою природу! Я помогу тебе, как только ты Слона Швырнуть сумеешь в воду!» — «Дурак! — взревел Медведь. — Не знал бы я беды, Когда б я мог Слона швырнуть и от воды!»
Я безрассуден
Евгений Абрамович Боратынский
Я безрассуден — и не диво! Но рассудителен ли ты, Всегда преследуя ревниво Мои любимые мечты? «Не для нее прямое чувство: Одно коварное искусство Я вижу в Делии твоей; Не верь прелестнице лукавой! Самолюбивою забавой Твои восторги служат ей». Не обнаружу я досады, И проницательность твоя Хвалы достойна, верю я, Но не находит в ней отрады Душа смятенная моя. Я вспоминаю голос нежный Шалуньи ласковой моей, Речей открытых склад небрежный, Огонь ланит, огонь очей; Я вспоминаю день разлуки, Последний долгий разговор И, полный неги, полный муки, На мне покоившийся взор; Я перечитываю строки, Где, увлечения полна, В любви счастливые уроки Мне самому дает она, И говорю в тоске глубокой: «Ужель обманут я жестокой? Или всё, всё в безумном сне Безумно чудилося мне? О, страшно мне разуверенье, И об одном мольба моя: Да вечным будет заблужденье, Да век безумцем буду я…» Когда же с верою напрасной Взываю я к судьбе глухой И вскоре опыт роковой Очам доставит свет ужасный, Пойду я странником тогда На край земли, туда, туда, Где вечный холод обитает, Где поневоле стынет кровь, Где, может быть, сама любовь В озяблом сердце потухает… Иль нет: подумавши путем, Останусь я в углу своем, Скажу, вздохнув: «Горюн неловкой! Грусть простодушная смешна; Не лучше ль плутом быть с плутовкой, Шутить любовью, как она? Я об обманщице тоскую. Как здравым смыслом я убог! Ужель обманщицу другую Мне не пошлет в отраду бог?»
Мудрость идиллии
Игорь Северянин
Над узкою тропкою клены Алеют в узорчатой грезе Корова, свинья и теленок Прогулку свершают вдоль озера. Коровой оборвана привязь, Свиньею подрыта дверь хлева. Теленок настроен игривей: Он скачет, как рыба из невода… Гуськом они шествуют дружно. Мы в лодке навстречу им плыли. Твои засверкали жемчужины В губах, и зардели щек лилии… И ты закричала: «Прелестно! Ах, эта прогулка ведь чудо!» С восторгом смотрела на лес, Отбросила в сторону удочку… Жемчужины рта вдруг поблекли, Жемчужины глаз заблистали, И ты проронила: «Намек На то, что и здесь, и в Италии: Чем люди различнее, дружба Их крепче, как это ни странно… О, если возможно, не рушь Божественно-непостоянного…»
Евпаторийский пляж
Илья Сельвинский
Женщины коричневого глянца, Словно котики на Командорах, Бережно детенышей пасут.Я лежу один в спортивной яхте Против элегантного «Дюльбера», Вижу осыпающиеся дюны, Золотой песок, переходящий К отмели в лилово-бурый занд, А на дне у самого прилива — Легкие песчаные полоски, Словно нёбо.Я лежу в дремоте. Глауберова поверхность, Светлая у пляжа, а вдали Испаряющаяся, как дыханье, Дремлет, как и я.Чем пахнет море? Бунин пишет где-то, что арбузом. Да, но ведь арбузом также пахнет И белье сырое на веревке, Если иней прихватил его. В чем же разница? Нет, море пахнет Юностью! Недаром над водою, Словно звуковая атмосфера, Мечутся, вибрируют, взлетают Только молодые голоса. Кстати: стая девушек несется С дюны к самой отмели. Одна Поднимает платье до корсажа, А потом, когда, скрестивши руки, Стала через голову тянуть, Зацепилась за косу крючочком. Распустивши волосы небрежно И небрежно шпильку закусив, Девушка завязывает в узел Белорусое свое богатство И в трусах и лифчике бежит В воду. О! Я тут же крикнул: «Сольвейг!» Но она не слышит. А быть может, Ей почудилось, что я зову Не ее, конечно, а кого-то Из бесчисленных девиц. Она На меня и не взглянула даже. Как это понять? Высокомерность? Ладно! Это так ей не пройдет. Подплыву и, шлепнув по воде, Оболью девчонку рикошетом.Вот она стоит среди подруг По пояс в воде. А под водою Ноги словно зыблются, трепещут, Преломленные морским теченьем, И становятся похожи на Хвост какой-то небывалой рыбы. Я тихонько опускаюсь в море, Чтобы не привлечь ее вниманья, И бесшумно под водой плыву К ней. Кто видел девушек сквозь призму Голубой волны, тот видел призрак Женственности, о какой мечтали Самые изящные поэты.Подплываю сзади. Как тут мелко! Вижу собственную тень на дне, Словно чудище какое. Вдруг, Сам того, ей-ей, не ожидая, Принимаю девушку на шею И взмываю из воды на воздух. Девушка испуганно кричит, А подруги замерли от страха И глядят во все глаза.«Подруги! Вы, конечно, поняли, что я — Бог морской и что вот эту деву Я сейчас же увлеку с собой, Словно Зевс Европу».«Что за шутки?!— Закричала на меня Европа.— Если вы сейчас же… Если вы… Если вы сию минуту не…»Тут я сделал вид, что пошатнулся. Девушка от страха ухватилась За мои вихры… Ее колени Судорожно сжали мои скулы.Никогда не знал я до сих пор Большего блаженства… Но подруги Подняли отчаянный крик!!Я глядел и вдруг как бы очнулся. И вот тут мне стало стыдно так, Что сгорали уши. Наважденье… Почему я? Что со мною было? Я ведь… Никогда я не был хамом.Два-три взмаха. Я вернулся к яхте И опять лежу на прове.* Сольвейг, Негодуя, двигается к пляжу, Чуть взлетая на воде, как если б Двигалась бы на Луне. У дюны К ней подходит старичок. Она Что-то говорит ему и гневно Пальчиком показывает яхту. А за яхтой море. А за морем Тающий лазурный Чатыр-Даг Чуть светлее моря. А над ним Небо чуть светлее Чатыр-Дага.Девушка натягивает платье, Девушка, пока еще босая, Об руку со старичком уходит, А на тротуаре надевает Босоножки и, стряхнувши с юбки Мелкие ракушки да песок, Удаляется навеки.Сольвейг! Погоди… Останься… Может быть, Я и есть тот самый, о котором Ты мечтала в девичьих виденьях! Нет. Ушла. Но ты не позабудешь Этого события, о Сольвейг, Сольвейг белорусая! Пройдут Годы. Будет у тебя супруг, Но не позабудешь ты о том, Как сидела, девственница, в страхе На крутых плечах морского бога У подножья Чатыр-Дага. Сольвейг! Ты меня не позабудешь, правда? Я ведь не забуду о тебе… А женюсь, так только на такой, Чтобы, как близнец, была похожа На тебя, любимая. Прова — носовая палубка.
Тайна сына и матери
Константин Бальмонт
Тайной скрыты все рожденья, Тайной скрыта наша смерть. Бог, спаси от искушенья, И возьми нас после смерти в голубую твердь. Вот, выходит мать из терема, и вся она — кручина, Черным шелком обвила она дитя, родного сына, Положила на кораблик, и пустила на Дунай. Уплывай, судьба, в безвестность Горе! Дитятко, прощай. Чтобы страшного избегнуть, по волнам дитя пустила, Обливаясь горючими слезами, говорила: — *«Ах, ты тихий Дунай, Ты сыночка принимай, Ты кораблик этот новый потихоньку колыхай. А ты, быстрая вода, Будь ему сестрой всегда. А ты, желтый песок, Береги его, как золото не раз ты уберег. Вы, леса, вы не шумите, Мово сына не будите»*. Плачет мать. И будет плакать. Жаль ребенка своего. Страшный рок ей был предсказан Ускользнет ли от него? Двадцать лет прошло, неполностью. До тихого Дуная За водой вдова из терема выходит молодая. Пристает корабль, на палубе красивый молодец, Он рекой, лесами выхолен, зовут его Донец. «Эй, пригожая вдова, куда идешь ты?» — «За водою». «Любишь ли Донца, скажи мне? Обвенчаешься со мною?» «Я люблю Донца, красив он. Обвенчаюся с Донцом». Вот сидят. Вино и мед тут. Были, были под венцом. То, что тайно, станет явно. Незабвенные есть знаки Горек мед, вино не пьяно. Боль огнем горит во мраке. «Что же это? Как же это? Как же быть на свете нам?» Мать, поди и утопися. Я же в лес пойду к зверям. Полно, темные. Постой ге, сердцу больно Нет вины на вас, когда вина невольна. Если страшное вам было суждено, Помолитесь, канет темное на дно. А Дунай течет, до Моря убегая, И Дунаю мать родная — глубь морская. Из морей река по капле собралась, До морей идут все реки в должный час. Ах, Дунай ты, Дунай, Ты меня не потопляй, Плачу я, мое ты горе потихонечку качай. А ты, светлая вода, Будь душе сестрой всегда. А ты, желтый песок, Золотись в свой должный срок. А вы, темные леса, Вы шумите, говорите, ухожу я в Небеса. Всем они открыты нам, Есть скончанье всем путям. Мир, прощай. Ах, Дунай ты, Дунай, тихий плещущий Дунай!
Морская царевна
Михаил Юрьевич Лермонтов
В море царевич купает коня; Слышит: «Царевич! взгляни на меня!» Фыркает конь и ушами прядет, Брызжет и плещет и дале плывет. Слышит царевич: «Я царская дочь! Хочешь провесть ты с царевною ночь?» Вот показалась рука из воды, Ловит за кисти шелко́вой узды. Вышла младая потом голова, В косу вплелася морская трава. Синие очи любовью горят; Брызги на шее, как жемчуг, дрожат. Мыслит царевич: «Добро же! постой!» За косу ловко схватил он рукой. Держит, рука боевая сильна: Плачет и молит и бьется она. К берегу витязь отважно плывет; Выплыл; товарищей громко зовет: «Эй, вы! сходитесь, лихие друзья! Гляньте, как бьется добыча моя… Что ж вы стоите смущенной толпой? Али красы не видали такой?» Вот оглянулся царевич назад: Ахнул! померк торжествующий взгляд. Видит, лежит на песке золотом Чудо морское с зеленым хвостом. Хвост чешуею змеиной покрыт, Весь замирая, свиваясь, дрожит. Пена струями сбегает с чела, Очи одела смертельная мгла. Бледные руки хватают песок; Шепчут уста непонятный упрек… Едет царевич задумчиво прочь. Будет он помнить про царскую дочь!
Не так
Самуил Яковлевич Маршак
Что ни делает дурак, Все он делает не так. Начинает не сначала, А кончает как попало. С потолка он строит дом, Носит воду решетом, Солнце в поле ловит шапкой, Тень со стен стирает тряпкой, Дверь берет с собою в лес, Чтобы вор к нему не влез, И на крышу за веревку Тянет бурую коровку, Чтоб немножко попаслась Там, где травка разрослась. — Что ни делает дурак, Все он делает не так. И не вовремя он рад, И печален невпопад. На пути встречает свадьбу Тут бы спеть и поплясать бы, Он же слезы льет рекой И поет заупокой. Как схватили дурака, Стали мять ему бока, Били, били, колотили, Чуть живого отпустили. «Ишь ты, — думает дурак, Видно, я попал впросак. Из сочувствия к невесте Я поплакал с нею вместе. Ладно, в следующий раз Я пущусь на свадьбе в пляс!» — Вот бредет он по дороге, А навстречу едут дроги. Следом движется народ, Словно очередь идет. Поглядел дурак на пеших. «Ну-ка, — думает, — утешь их, Чтоб шагали веселей За телегою своей!» Сапожком дурак притопнул, О ладонь ладонью хлопнул Да как пустится плясать, Ногу об ногу чесать! Взяли люди дурака, Стали мять ему бока, Били, били, колотили, Полумертвым отпустили. «Вишь ты, — думает дурак, Я опять попал впросак. Больше я плясать не стану Да и плакать перестану. Ладно, с завтрашнего дня Не узнаете меня!» — И ведь верно, с той минуты Стал ходить дурак надутый. То и дело он, дурак, Говорит другим: — Не так! Он не плачет и не пляшет, А на все рукою машет. Постороннему никак Не узнать, что он дурак. Дети буквы пишут в школе Да и спросят: — Хорошо ли? Поглядит в тетрадь дурак Да и вымолвит: — Не так. Шьют портнихи на машинке, Шьют сапожники ботинки. Смотрит издали дурак И бормочет: — Всё не так! И не так селедок ловят, И не так борщи готовят, И не так мосты мостят, И не так детей растят! Видят люди, слышат люди, Как дурак дела их судит, И подумывают так: «Что за умница дурак!»
Хоть нас в наш век ничем не удивить
Владимир Семенович Высоцкий
Хоть нас в наш век ничем не удивить, Но к этому мы были не готовы: Дельфины научились говорить! И первой фразой было: «Люди, что вы!» Учёные схватились за главы, Воскликнули: «А ну-ка, повторите!» И снова то же: «Люди, что же вы!» И дальше: «Люди, что же вы творите! Вам скоро не пожать своих плодов. Ну, мы найдём какое избавленье… Но ведь у вас есть зуб на муравьёв, И комары у вас на подозренье…» Сам Лилли в воду спрятал все концы, Но в прессе — крик про мрачные картиы, Что есть среди дельфинов мудрецы, А есть среди дельфинов хунвейбины. Вчера я выпил небольшой графин И, видит бог, на миг свой пост покинул, И вот один отъявленный дельфин Вскричал: «Долой общение!» — и сгинул. Когда ж другой дельфин догнал того И убеждал отречься от крамолы — Он ренегатом обозвал его И в довершенье крикнул: «Бык комолый!»
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.