Дума VIII. Михаил Тверской

Ф. В. Булгарину

Несчастный Михаил, сын Тверского князя
Ярослава Ярославича, по смерти
Андрея Александровича (1304 г.)
должен был вступить на великокняжеский престол;

но племянник его, Георгий Данилович,
князь Московский, начал оспоривать у него
сие право. Россия находилась тогда
под владычеством моголов: оба князя

отправились в Орду, и хан (Тохта)
утвердил Михаила. Более десяти лет
протекло мирно; но злоба не угасла
в сердце Георгия, он не пропускал случая

вредить Михаилу. Между тем Тохта
умер (1312 г.); ему наследовал
сын его, Узбек. Несогласия князей
возобновились, и Георгия призвали

в Орду (1315 г.). Целые три года
он раболепствовал перед Узбеком,
дарами и происками снискал себе
милостивое расположение и,

в довершение всего, женился на
сестре его Кончаке (1318 г.).
Хан наименовал Георгия старейшим
из князей русских и дал ему войско.

Михаил выступил к нему навстречу,
сразился и одержал победу:
татарский полководец Кавгадый
и супруга Георгия впали в плен;

последняя умерла скоропостижно
в Твери. Раздраженный Узбек призвал
Михаила в Орду, жестоко истязал
его и, наконец, велел лишить жизни.

Церковь причла сего князя-страдальца
к лику св. мучеников.
За Узбеком вслед влекомый
Кавгадыем, Михаил

в край чужой и незнакомый
с сыном юношей вступил.
Мчался Терек быстрым бегом
меж нависших берегов;

зрелись гор хребты под снегом
из-за сизых облаков.
Стан Узбеков за рекою,
На степи, в глуши пестрел;

всюду воины толпою;
всюду гул глухой шумел.
Ветхим рубищем покрытый,
с мрачной грустию в груди,

князь-страдалец знаменитый
сел в цепях на площади.
Несчастливца обступили
любопытные толпой:

«Это князь был! — говорили
и качали головой. —
Он обширными странами,
как Узбек наш, обладал;

он с отважными полками
Кавгадыя поражал!..»
В речи вслушавшись чужие,
загрустил сильнее князь;

вспомнил славу — и впервые
слезы брызнули из глаз.
«До какого униженья, —
он мечтал, потупя взор, —

довели нас заблужденья
и погибельный раздор!
Те, которых трепетали
хитрый грек и храбрый лях,

ныне вдруг рабами стали
и пред ханом пали в прах!
Я любил страну родную
и пылал разрушить в ней

наших бед вину прямую:
распри злобные князей.
О Георгий! ты виною,
ты один тому виной,

если кровь сограждан мною
пролита в стране родной!
Ты на дядю поднял длани;
ты в душе был столь жесток,

что на Русь всю лютость брани
и татар толпы навлек!
Смерть свою давно предвижу;
для побега други есть, —

но побегом не унижу
незапятнанную честь!
Так, прав чести не нарушу;
пусть мой враг, гонитель мой,

насыщает в злобе душу
лютым мщеньем надо мной!
Пусть вымаливает казни!
Тверд и прав в душе своей,

смерть я встречу без боязни,
как в боях слетался с ней.
Не хочу своим спасеньем
на родимый край привлечь

Кавгадыя с лютым мщеньем
и Узбека грозный меч!»
Подкрепленный сею думой,
приподнялся Михаил

и, спокойный, но угрюмой,
тихо в свой шатер вступил.
Кавгадыем обольщенный,
между тем младый Узбек,

в сердце трепетный, смятенный,
смерть невинному изрек…
Уж Георгий с палачами
и коварный друг царя

шли поспешными шагами
к жертве, злобою горя…
Пред иконою святою
Михаил псалом читал;

вдруг с той вестью роковою
отрок княжеский вбежал…
Вслед за ним убийцы с криком
ворвались в густых толпах:

блещет гнев во взоре диком,
злоба алчная в чертах…
Ворвались — и напали…
Как гроза в глухой ночи,

над упавшим засверкали
ятаганы и мечи…
Кровь из язв лилась струею…
И пробил его конец:

сердце хладною рукою
вырвал дикий Романец.
Князь скончался жертвой мщенья!
С той поры он всюду чтим:

Михаила за мученья
Церковь празднует святым.

1821 или 1822