Умирающий художник
Все впечатленья в звук и цвет И слово стройное теснились, И музы юношей гордились И говорили: «Он поэт!..» Но нет, — едва лучи денницы Моей коснулися зеницы — И свет во взорах потемнел; Плод жизни свеян недоспелый! Нет! Снов небесных кистью смелой Одушевить я не успел; Глас песни, мною недопетой, Не дозвучит в земных струнах, И я — в нетление одетый — Ее дослышу в небесах. Но на земле, где в чистый пламень Огня души я не излил, Я умер весь… И грубый камень, Обычный кров немых могил, На череп мой остывший лжет И соплеменнику не скажет Что рано выпала из рук Едва настроенная лира, И не успел я в стройный звук Излить красу и стройность мира.
Похожие по настроению
Час смерти
Александр Петрович Сумароков
О мысли люты! Кончается мое На свете бытие, Преходит житие, Пришли последние минуты, Пришел ко мне тот час, Который преселяет нас Во мрачну бесконечность. Отверста моему смятенну духу вечность: Погаснут данные мне искры божества, Потухнут мысли все и чувство вещества, В ничто преобращусь навек из существа; Престрашною судьбою Расстанусь навсегда Со светом и с собою, Засну, и не проснуся никогда. На то ль я, боже мой, произведен тобою, Чтоб сей вкусил я страх И претворился в прах? Щедролюбивая и всемогуща сила Нельзя, чтоб действие лютейшее сносила — Восстану я опять. Но, ах, возможно ли исчезнуть и восстать? Когда есть бог, возможно, А бог, конечно, есть, мы знаем то неложно.
Старый бард
Андрей Белый
Как хрусталями Мне застрекотав, В луче качаясь, Стрекоза трепещет; И суетясь Из заржавевших трав,— Перевертная Ящерица блещет. Вода,— как пламень; Небо,— как колпак… Какой столбняк В застеклененных взорах! И тот же я Потерянный дурак В Твоих, о Боже, Суетных просторах. Вы — радуги, вы — Мраморы аркад! Ты — водопад Пустых великолепии!.. Не радует Благоуханный сад, Когда и в нем,— Как в раскаленном склепе… Над немотой Запелененных лет Заговорив Сожженными глазами, Я выкинусь В непереносный свет И изойду, Как молньями,— слезами. Я — чуть живой, Стрелой пронзенный бард — Опламенен Тоской незаживною, Как злой, золотоглавый Леопард, Оскаленный Из золотого зноя.
Поэт
Арсений Александрович Тарковский
Эту книгу мне когда-то В коридоре Госиздата Подарил один поэт; Книга порвана, измята, И в живых поэта нет. Говорили, что в обличье У поэта нечто птичье И египетское есть; Было нищее величье И задерганная честь. Как боялся он пространства Коридоров! Постоянства Кредиторов! Он, как дар, В диком приступе жеманства Принимал свой гонорар. Так елозит по экрану С реверансами, как спьяну, Старый клоун в котелке И, как трезвый, прячет рану Под жилеткой из пике. Оперенный рифмой парной, Кончен подвиг календарный, — Добрый путь тебе, прощай! Здравствуй, праздник гонорарный, Черный белый каравай! Гнутым словом забавлялся, Птичьи клювом улыбался, Встречных с лету брал в зажим, Одиночества боялся И стихи читал чужим. Так и надо жить поэту. Я и сам сную по свету, Одиночества боюсь, В сотый раз за книгу эту В одиночестве берусь. Там в стихах пейзажей мало, Только бестолочь вокзала И театра кутерьма, Только люди как попало, Рынок, очередь, тюрьма. Жизнь, должно быть, наболтала, Наплела судьба сама.
Смерть Надсона
Дмитрий Мережковский
(Читано на литературном вечере в память С. Я. Надсона)* Поэты на Руси не любят долго жить: Они проносятся мгновенным метеором, Они торопятся свой факел потушить, Подавленные тьмой, и рабством, и позором. Их участь — умирать в отчаянья немом; Им гибнуть суждено, едва они блеснули, От злобной клеветы, изменнической пули Или в изгнании глухом. И вот еще один, — его до боли жалко: Он страстно жить хотел и умер в двадцать лет. Как ранняя звезда, как нежная фиалка, Угас наш мученик-поэт! Свободы он молил, живой в гробу метался, И все мы видели — как будто тень легла На мрамор бледного, прекрасного чела; В нем медленный недуг горел и разгорался, И смерть он призывал — и смерть к нему пришла. Кто виноват? К чему обманывать друг друга! Мы, виноваты — мы. Зачем не сберегли Певца для родины, когда еще могли Спасти его от страшного недуга? Мы все, на торжество пришедшие сюда, Чтобы почтить талант обычною слезою, — В те дни, когда он гас, измученный борьбою, И жаждал знания, свободы и труда, И нас на помощь звал с безумною тоскою, — Друзья, поклонники, где были мы тогда?.. Бесцельный шум газет и славы голос вещий — Теперь, когда он мертв, — и поздний лавр певца, И жалкие цветы могильного венца — Как это всё полно иронии зловещей!.. Поймите же, друзья, он не услышит нас: В гробу, в немом гробу он спит теперь глубоко, И между тем как здесь всё нежит слух и глаз, И льется музыка, и блещет яркий газ, — На тихом кладбище он дремлет одиноко В глухой, полночный час… Уста его навек сомкнулись без ответа… Страдальческая тень погибшего поэта, Прости, прости!..
Так умирать, чтоб бил озноб огни
Илья Эренбург
Так умирать, чтоб бил озноб огни, Чтоб дымом пахли щеки, чтоб курьерский: «Ну, ты, угомонись, уймись, нишкни», — Прошамкал мамкой ветровому сердцу, Чтоб — без тебя, чтоб вместо рук сжимать Ремень окна, чтоб не было «останься», Чтоб, умирая, о тебе гадать По сыпи звезд, по лихорадке станций, — Так умирать, понять, что гам и чай, Буфетчик, вечный розан на котлете, Что это — смерть, что на твое «прощай!» Уж мне никак не суждено ответить.
Memento mori
Иннокентий Анненский
Когда о смерти мысль приходит мне случайно, Я не смущаюся ее глубокой тайной, И, право, не крушусь, где сброшу этот прах, Напрасно гибнущую силу — На пышном ложе ли, в изгнаньи ли, в волнах, Для похорон друзья сберутся ли уныло, Напьются ли они на тех похоронах Иль неотпетого свезут меня в могилу,- Мне это все равно… Но если. Боже мой! Но если не всего меня разрушит тленье И жизнь за гробом есть,- услышь мой стон больной, Услышь мое тревожное моленье! Пусть я умру весной. Когда последний снег Растает на полях и радостно на всех Пахнет дыханье жизни новой, Когда бессмертия постигну я мечту, Дай мне перелететь опять на землю ту, Где я страдал так горько и сурово. Дай мне хоть раз еще взглянуть на те поля, Узнать, все так же ли вращается земля В своем величьи неизменном, И те же ли там дни, и так же ли роса Слетает по утрам на берег полусонный, И так же ль сини небеса, И так же ль рощи благовонны? Когда ж умолкнет все и тихо над землей Зажжется свод небес далекими огнями, Чрез волны облаков, облитые луной, Я понесусь назад, неслышный и немой, Несметными окутанный крылами. Навстречу мне деревья, задрожав, В последний раз пошлют свой ропот вечный, Я буду понимать и шум глухой дубрав, И трели соловья, и тихий шелест трав, И речки говор бесконечный. И тем, по ком страдал я чувством молодым, Кого любил с таким самозабвеньем, Явлюся я… не другом их былым, Не призраком могилы роковым, Но грезой легкою, но тихим сновиденьем. Я все им расскажу. Пускай хоть в этот час Они поймут, какой огонь свободный В груди моей горел, и тлел он, и угас, Неоцененный и бесплодный. Я им скажу, как я в былые дни Из душной темноты напрасно к свету рвался, Как заблуждаются они, Как я до гроба заблуждался! 19 сентября 1858
Смерть
Михаил Юрьевич Лермонтов
Оборвана цепь жизни молодой, Окончен путь, бил час, пора домой, Пора туда, где будущего нет, Ни прошлого, ни вечности, ни лет; Где нет ни ожиданий, ни страстей, Ни горьких слёз, ни славы, ни честей; Где вспоминанье спит глубоким сном И сердце в тесном доме гробовом Не чувствует, что червь его грызёт. Пора. Устал я от земных забот. Ужель бездушных удовольствий шум, Ужели пытки бесполезных дум, Ужель самолюбивая толпа, Которая от мудрости глупа, Ужели дев коварная любовь Прельстят меня перед кончиной вновь? Ужели захочу я жить опять, Чтобы душой по-прежнему страдать И столько же любить? Всесильный бог, Ты знал: я долее терпеть не мог. Пускай меня обхватит целый ад, Пусть буду мучиться, я рад, я рад, Хотя бы вдвое против прошлых дней, Но только дальше, дальше от людей.
Когда я недвижным трупом
Николай Алексеевич Заболоцкий
Когда бы я недвижным трупом Лежал, устав от бытия,— Людским страстям, простым и грубым, Уж неподвластен был бы я.Я был бы только горстью глины, Я превратился бы в сосуд, Который девушки долины Порой к источнику несут.К людским прислушиваясь тайнам И к перекличке вешних птиц, Меж ними был бы я случайным Соединением частиц.Но и тогда, во тьме кромешной, С самим собой наедине, Я пел бы песню жизни грешной И призывал ее во сне.
Умерла моя муза
Семен Надсон
Умерла моя муза!.. Недолго она Озаряла мои одинокие дни: Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна!.. Тщетно в сердце, уставшем от мук и тревог, Исцеляющих звуков я жадно ищу: Он растоптан и смят, мой душистый венок, Я без песни борюсь и без песни грущу!.. А в былые года сколько тайн и чудес Совершалось в убогой каморке моей: Захочу — и сверкающий купол небес Надо мной развернется в потоках лучей, И раскинется даль серебристых озер, И блеснут колоннады роскошных дворцов, И подымут в лазурь свой зубчатый узор Снеговые вершины гранитных хребтов!.. А теперь — я один… Неприютно, темно Опустевший мой угол в глаза мне глядит; Словно черная птица, пугливо в окно Непогодная полночь крылами стучит… Мрамор пышных дворцов разлетелся в туман, Величавые горы рассыпались в прах — И истерзано сердце от скорби и ран, И бессильные слезы сверкают в очах!.. Умерла моя муза!.. Недолго она Озаряла мои одинокие дни: Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна!..
Бедный певец
Василий Андреевич Жуковский
О красный мир, где я вотще расцвел, Прости навек! С обманутой душою Я счастья ждал — мечтам конец; Погибло все, умолкни, лира; Скорей, скорей в обитель мира, Бедный певец, бедный певец! Что жизнь, когда в ней нет очарованья? Блаженство знать, к нему лететь душой, Но пропасть зреть меж ним и меж собой; Желать всяк час и трепетать желанья… О, пристань горестных сердец, Могила, верный путь к покою! Когда же будет взят тобою Бедный певец, бедный певец?
Другие стихи этого автора
Всего: 48Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Сначала он полком командовал гусарским
Александр Одоевский
Сначала он полком командовал гусарским, Потом убийцею он вызвался быть царским, Теперь он зубы рвет И врет.
Отрывок из «Послов Пскова»
Александр Одоевский
Посол, погибели предтеча, Замолк; но звук последних слов Еще гремел, как шум оков, В сердцах внимательного веча. На бледных лицах скорбь и гнев Сменили миг оцепененья. Но дьяк, на степени воссев, Средь вопля, криков и смятенья Покоен был, ответа ждал И с оскорбительным терпеньем Бессилье бури озирал. Так, не достигнутый волненьем, Я видел, как за валом вал, Венчанный пеной, с моря мчался, Но берегов едва касался, И с грозным воплем замирал… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кутья
Александр Одоевский
Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве.Не в палатах разукрашенных, Не на сладкий царский пир Были гости тайно созваны. Тихо сели вдоль стола, Вдоль стола белодубового. Серебро ли — чистый снег Их окладистые бороды; Их маститое чело С давних лет не улыбается; Помутился светлый взор. У радушного хозяина Братья кровные в гостях: Новгородские изгнанники.Чем он братьев угостит? Нет, не сахарными яствами, Не шипучим медом солнечным Угостил он изгнанных семью. Прошептали песнь отходную В память павших в Новегороде, И на стол поставил он кутью.Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве. В небе тихо молит София О разметанных сынах.
Как я давно поэзию оставил
Александр Одоевский
Как я давно поэзию оставил! Я так ее любил! Я черпал в ней Все радости, усладу скорбных дней, Когда в снегах пустынных мир я славил, Его красу и стройность вечных дел, Господних дел, грядущих к высшей цели На небе, где мне звезды не яснели, И на земле, где в узах я коснел, Я тихо пел пути живого бога И всей душой его благодарил, Как ни темна была моя дорога, Как ни терял я свежесть юных сил… В поэзии, в глаголах провиденья, Всепреданный, искал я утешенья — Живой воды источник я нашел! Поэзия!- не божий ли глагол, И пеньем птиц, и бурями воспетый, То в радугу, то в молнию одетый, И в цвет полей, и в звездный хоровод, В порывы туч, и в глубь бездонных вод, Единый ввек и вечно разнозвучный! О друг, со мной в печалях неразлучный, Поэзия! слети и мне повей Опять твоим божественным дыханьем! Мой верный друг! когда одним страданьем Я мерил дни, считал часы ночей, — Бывало, кто приникнет к изголовью И шепчет мне, целит меня любовью И сладостью возвышенных речей? Слетала ты, мой ангел-утешитель! Пусть друг сует, столиц животный житель, Глотая пыль и прозу мостовой, Небесная, смеется над тобой! Пусть наш Протей Сенковский, твой гонитель, Пути ума усыпав остротой, Катается по прозе вечно гладкой И сеет слух, что век проходит твой! Не знает он поэзии святой, Поэзии страдательной и сладкой! В дни черные не нежил твой напев Его души; его понятен гнев: Твой райский цвет с его дыханьем вянет, И на тебя ль одну?- на всё, на всех Он с горя мечет судорожный смех — Кроит живых, у мертвых жилы тянет. Он не росу небес, но яд земли — Злословье льет, как демон, от бессилья; Не в небесах следит он орли крылья, Но только тень их ловит он в пыли, И только прах несет нам в дар коварный — Святой Руси приемыш благодарной! Но нет! в пылу заносчивых страстей Не убедит причудливый Протей, Что час пробил свершать по музам тризны, Что песнь души — игрушка для детей, И царствует одна лишь проза жизни. Но в жизни есть минуты, где от мук Сожмется грудь, и сердцу не до прозы, Теснится вздох в могучий, чудный звук, И дрожь бежит, и градом льются слезы… Мучительный, небесный миг! Поэт В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность, Как сам господь вдохнул в свой божий свет — В конечный мир — всю духа бесконечность.Когда, шутя, наш Менцель лепит воск И под ногой свой идеал находит, Бальзака враг, его же лживый лоск На чуждый нам, наборный слог наводит, — Поэт горит! из глубины горнил Текут стихи, — их плавит вдохновенье; В них дышит мысль, порыв бессмертных сил — Души творца невольное творенье!
Иоанн Преподобный
Александр Одоевский
1Уже дрожит ночей сопутница Сквозь ветви сосен вековых, Заговоривших грустным шелестом Вокруг безмолвия могил. Под сенью сосен заступ светится В руках монаха — лунный луч То серебрится вдоль по заступу, То, чуть блистая, промолчит. Устал монах… Могила вырыта. Облокотясь на заступ свой, Внимательно с крутого берега На Волхов труженик глядит. Проводит взглядом волны темные — Шумя, пустынные, бегут, И вновь тяжелый заступ движется, И вновь расходится земля. Кому могилу за могилою Готовит старец? На свой труд Чернец приходит до полуночи, Уходит в келью до зари. 2Не саранчи ли тучи шумные На нивах поглощают золото? Не тучи саранчи! Что голод ли с повальной язвою По стогнам рыщет, не нарыщет? Не голод и не мор. Софии поглощает золото, По стогнам посекает головы Московский грозный царь. Незваный гость приехал в Новгород, К святой Софии в дом разрушенный И там устроил торг. Он ненасытен: на распутиях, Вдоль берегов кручинных Волхова, Во всех пяти концах, Везде за бойней бойни строятся, И человечье мясо режется Для грозного царя. Средь площади, средь волн немеющих Блестящий круг описан копьями, Стоит над плахою палач; — Безмолвно ждут… вдруг площадь вскрикнула, Глухими отозвалось воплями Паденье топора. В толпе монах молился шепотом, В молитвенном самозабвении Он имя называл. Взглянул… Палач, покрытый кровию, Держал отсеченную голову Над бледною толпой. Он бросил… и толпа отхлынула. Палач взял плат… отер им медленно Свой каплющий топор, И поднял снова… Имя новое Святой отец прерывным шепотом В молитве поминал. Он молится, а трупы падают. Неутолимой жаждой мучится Московский грозный царь. Везде за бойней бойни строятся И мечут ночью в волны Волхова Безглавые тела. 3Что, парус, пена ли белеется На темных Волхова волнах? На берег пену с трупом вынесло, И тень спускается к волнам. Покровом черным труп окинула, Его взложила на себя И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой. И пена вновь плывет вдоль берега По темным Волхова волнам, И тихо тень к реке спускается, Но пена мимо пронеслась. Опять плывет… Во тьме по Волхову Засребрилася чешуя Ответно облаку блестящему В пространном сумраке небес. Сквозь тучи тихий рог прорезался, И завиднелись на волнах Тела безглавые, и головы, Качаясь медленно, плывут. Людей развалины разметаны По полусумрачной реке,— Течет живая, полна ласкою, И трупы трепетно несет. Стоит чернец, склонясь над Волховом, На плечи он подъемлет труп, И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой.
Из детских всех воспоминаний
Александр Одоевский
Из детских всех воспоминаний Одно во мне свежее всех, Я в нем ищу в часы страданий Душе младенческих утех.Я помню липу, нераздельно Я с нею жил; и листьев шум Мне веял песней колыбельной, Всей негой первых детских дум.Как ветви сладостно шептали! Как отвечал им лепет мой! Мы будто вместе песнь слагали С любовью, с радостью одной.Давно я с липой разлучился; Она как прежде зелена, А я? Как стар! Как изменился! Не молодит меня весна!Увижу ль липу я родную? Там мог бы сердце я согреть И песнь младенчески простую С тобой, мой добрый друг, запеть.Ты стар, но листья молодеют, А люди, люди! Что мне в них? Чем старей — больше всё черствеют И чувств стыдятся молодых!
Зосима
Александр Одоевский
IУ Борецкой, у посадницы, Гости сходятся на пир. Вот бояре новгородские Сели за дубовый стол, Стол, накрытый браной скатертью. Носят брашна; зашипя, Поседело пиво черное; Следом золотистый мед Вон из кубков шумно просится. Разгулялся пир, как пир: Очи светлые заискрились. По краям ли звонких чаш Ходит пена искрометная?— На устах душа кипит И теснится в слово красное. Кто моложе — слова ждет, А заводят речь — старейшие Про снятый Софии дом: «Кто на бога, кто на Новгород?»— Речь бежала вдоль стола.— «Пусть идет на вольный Новгород Вся могучая Москва: Наших сил она отведает! Вече воями шумит И горит заморским золотом. Крепки наши рамена, А глава у нас — посадница, Новгородская жена. Много лет вдове Борецкого! Слава Марфе! Много лет С нами жить тебе, да здравствовать!» Марфа, кланяясь гостям, Целый пир обходит взором. Все встают и отдают Ей поклон с радушной важностью. За столом сидел чернец. Он, привстав, рукою медленной, Цепенеющим перстом На пирующих указывал, Избирал их и бледнел. Перстьми грозный остановится,— Побледнеет светлый гость. Все уста горят вопросами, Очи в инока впились: Но в ответ чернец задумался И склонил свое чело. II По народной Новгородской площади Шел белец с монахом, А на башне, заливаясь, колокол Созывал на Вече. «Отчего, — спросил белец у инока, На пиру Борецкой На бояр рукою ты указывал И бледнел от страха? Что, Зосима, видел ты за трапезой У отца святого?» Запылали очи, прорицанием Излетело слово. III «Скоро их замолкнут ликованья, Сменит пир иные пированья, Пированья в их гробах. Трупы видел я безглавые, Топора следы кровавые Мне виднелись на челах… Колокол на Вече призывающий! Я услышу гул твой умирающий. Не воскреснет он в веках. Поднялась Москва Престольная, И тебя, столица вольная, Заметет развалин прах».
Два духа
Александр Одоевский
Стоит престол на крыльях: серафимы, Склоня чело, пылают перед ним; И океан горит неугасимый — Бесплотный сонм пред господом своим. Все духи в дух сливаются единый, И, как из уст единого певца, Исходит песнь из солнечной пучины, Звучит хвалу всемирного творца. Но где средь волн сияет свет предвечный, Уже в ответ звучнеют голоса И, внемля им, стихают небеса, Как струнный трепет арфы бесконечной… «Вы созданы без меры и числа Предвечных уст божественным дыханьем. И бездна вас с любовью приняла, Украсилась нетлеющим созданьем. На чудный труд всевышний вас призвал: Вам дал он мир, всю будущую вечность — Но вещества, всю мира бесконечность — На вечное строенье даровал. Дольется ваша творческая сила!.. Блудящие нестройные светила Вводите в путь, как стройный мир земной, Как Землю. Духа вышнего строенье Исполните изменчивые тленья Своею неизменной красотой». Замолкла песнь. Два духа светлым станом Блеснули над бесплотным океаном; Им божий перст на пропасть указал. Под ними за мелькающей Землею То тихо, то с порывной быстротою Два мира, как за валом темный вал, В бездонной мгле, светилами блестящей, В теченьи, в вихре солнечных кругов Катились средь бесчисленных миров, Бежали — в бесконечности летящей.Склоняя взор пылающих очей, Два ангела крылами зашумели, Низринулись и в бездну полетели, Светлее звезд, быстрее их лучей. Минули мир за миром; непрерывно, Как за волной волна падучих вод, Всходил пред ними звездный хоровод; И, наконец, в красе, от века дивной, Явилась им Земля, как райский сон, И одного из ангелов пленила. Над нею долго… тихо… плавал он, И видел, как божественная сила Весь мир земной еще животворила. Везде — черта божественных следов: Во глубине бушующих валов, На теме гор, встающих над горами. Венчанные алмазными венцами, Они метают пламя из снегов, Сквозь радуги свергают водопады, То, вея тихо крыльями прохлады Из лона сенелиственных лесов, Теряются в долинах благовонных, И грозно вновь исходят из валов, Из-под морей, безбрежных и бездонных. Душистой пылью, негой всех цветов И всех стихий величьем и красою, Летая, ангел крылья отягчил, И медленно поднялся над Землею, И в бездну, сквозь златую цепь светил, Летящий мир очами проводил. Еще в себе храня очарованье, Исполненный всех отцветов земных, Всех образов недвижных и живых, Он прилетел… и начал мирозданье… Мир вдвое был обширнее Земли. По нем живые воды не текли, Весь мрачный шар был смесью безобразной. Дух влагу свел и поднял цепи гор, Вкруг темя их провел венец алмазный, И на долины кинул ясный взор, И, вея светозарными крылами, Усеял их и лесом и цветами. И Землю вновь, казалось, дух узрел. Все образы земные вновь предстали, Его опять собой очаровали,— Другой же дух еще высоких дел Не кончил. Он летал. Его дыханье, Нетленных уст весь животворный жар Пылал… живил… огромный, мертвый шар. Изринулись стихии… Мирозданье Вздрогнуло… Трепет в недрах пробежал… Все гласы бурь завыли; но покойно В борьбе стихий, над перстию нестройной Дух творческий и плавал и летал… Покрылся мир палящей лавой; льдины, Громады льдов растаяли в огне, Распались на шумящие пучины, И огнь потух в их мрачной глубине; Взошли леса, в ответ им зашумели. Но вкруг лесов, высоких и густых, Еще остатки пепельные тлели, Огромные, как цепи гор земных. Окончил дух… устроил мир обширный… Взвился… очами обнял целый труд, И воспарил. Пред непреложный суд Два ангела предстали. Дух всемирный С престола встал… Свой бесконечный взор С высот небес сквозь бездну он простер… Катится мир, но мир, вблизи прекрасный, Нестроен был. Всё чуждое цвело, Но образов и мера, и число С объемом мира были несогласны. Узрел господь, и манием перста Расстроил мир. Земная красота, Всё чуждое слетело и помчалось, Сквозь цепь миров с Землею сочеталось. Другой же мир, как зданье божьих рук, Юнел. В красе явился он суровой, Но в бездне он,— ответный звукам звук — Сияет век одеждой вечно новой, Чарует вечно юной красотой; И, облит света горнего лучами, Бесплотный Зодчий слышал глас святой, Внимал словам, воспетым небесами: «Ты к высшему стремился образцу, И строил труд на вечном основаньи, И не творенью, но творцу Ты подражал в своем созданьи».
Дева 1610 года
Александр Одоевский
Явилась мне божественная дева; Зеленый лавр вился в ее власах; Слова любви, и жалости, и гнева У ней дрожали на устах:«Я вам чужда; меня вы позабыли, Отвыкли вы от красоты моей, Но в сердце вы навек ли потушили Святое пламя древних дней?О русские! Я вам была родная: Дышала я в отечестве славян, И за меня стояла Русь святая, И юный пел меня Боян.Прошли века. Россия задремала, Но тягостный был прерываем сон; И часто я с восторгом низлетала На вещий колокола звон.Моголов бич нагрянул: искаженный Стенал во прах поверженный народ, И цепь свою, к неволе приученный, Передавал из рода в род.Татарин пал; но рабские уставы Народ почел святою стариной. У ног князей, своей не помня славы, Забыл он даже образ мой.Где ж русские? Где предков дух и сила? Развеяна и самая молва, Пожрала их нещадная могила, И стерлись надписи слова.Без чувств любви, без красоты, без жизни Сыны славян, полмира мертвецов, Моей не слышат укоризны От оглушающих оков.Безумный взор возводят и молитву Постыдную возносят к небесам. Пора, пора начать святую битву — К мечам! за родину к мечам!Да смолкнет бич, лиющий кровь родную! Да вспыхнет бой! К мечам с восходом дня! Но где ж мечи за родину святую, За Русь, за славу, за меня?Сверкает меч, и падают герои, Но не за Русь, а за тиранов честь. Когда ж, когда мои нагрянут строи Исполнить вековую месть?Что медлишь ты? Из западного мира, Где я дышу, где царствую одна, И где давно кровавая порфира С богов неправды сорвана,Где рабства нет, но братья, но граждане Боготворят божественность мою И тысячи, как волны в океане, Слились в единую семью, —Из стран моих, и вольных, и счастливых, К тебе, на твой я прилетела зов Узреть чело сармат волелюбивых И внять стенаниям рабов.Но я твое исполнила призванье, Но сердцем и одним я дорожу, И на души высокое желанье Благословенье низвожу».
Венера небесная
Александр Одоевский
Клубится чернь: восторгом безотчетным Пылает взор бесчисленных очей; Проходит гул за гулом мимолетным; Нестройное слияние речей Растет; но вновь восторг оцепенелый Сомкнул толпы шумливые уста… Не мрамор, нет! не камень ярко-белый, Не хладная богини красота Иссечена ваятеля рукою; Но роскошь неги, жизни полнота;— И что ни взгляд, то новая черта, Скользя из глаз округлостью живою, Сквозь нежный мрамор дышит пред толпою. Все жаждали очами осязать Сей чудный образ, созданный искусством, И с трепетным благоговейным чувством Подножие дыханьем лобызать. Казалось им: из волн, пред их очами, Всплывает Дионеи влажный стан И вкруг нее сам старец-Океан Еще шумит влюбленными волнами… Сглянулись в упоеньи: каждый взгляд Искал в толпе живого соучастья; Но кто средь них? Чьи очи не горят, Не тают в светлой влаге сладострастья? Его чело, его покойный взор Смутили чернь, и шепотом укор Пронесся — будто листьев трепетанье. «Он каменный!»— промолвил кто-то. «Нет, Завистник он!»— воскликнули в ответ, И вспыхнула гроза; негодованье, Шумя, волнует площадь; вкруг него Толпятся всё теснее и теснее… «Кто звал тебя на наше празднество?»— Гремела чернь. «Он пятна в Дионее Нашел!»— «Ты богохульник!»— «Пусть резец Возьмет он: он — ваятель!»— «Я — поэт». И в руки взял он лиру золотую, Взглянул с улыбкой ясной, и слегка До звонких струн дотронулась рука; Он начал песнь младенчески простую:«Легкие хоры пленительных дев Тихо плясали под говор Пелея; Негу движений я в лиру вдыхал, Сладостно пел Дионею.В образ небесный земные красы Слил я, как звуки в созвучное пенье; Создал я образ, и верил в него,— Верил в мою Дионею.Хоры сокрылись. Царица ночей, Цинтия томно на небо всходила; К лире склонясь, я забылся… но вдруг Замерло сердце: явиласьДочь океана! Над солнцем Олимп Светит без тени; так в неге Олимпа, В светлой любви без земного огня Таяли очи небесной.Сон ли я видел? Нет, образ живой; Долго следил я эфирную поступь, Взор лучезарный мне в душу запал, С ним — и мученье и сладость.Нет, я не в силах для бренных очей Тканью прозрачной облечь неземную; Голос немеет в устах… но я весь Полон Венеры небесной».
Амур-Анакреон
Александр Одоевский
Зафна, Лида и толпа греческих девушек.3афнаЧто ты стоишь? Пойдем же с нами Послушать песен старика! Как, струн касаяся слегка, Он вдохновенными перстами Умеет душу волновать И о любви на лире звучной С усмешкой страстной напевать.ЛидаОставь меня! Певец докучный, Как лунь, блистая в сединах, Поет про негу, славит младость — Но нежных слов противна сладость В поблеклых старости устах.3афнаТебя не убедишь словами, Так силой уведем с собой. (К подругам) Опутайте ее цветами, Ведите узницу со мной. _Под ветхим деревом ветвистым Сидел старик Анакреон: В честь Вакха лиру строил он. И полная, с вином душистым, Обвита свежих роз венцом, Стояла чаша пред певцом. Вафил и юный, и прекрасный, Облокотяся, песни ждал; И чашу старец сладострастный Поднес к устам — и забряцал… Но девушек, с холма сходящих, Лишь он вдали завидел рой, И струн, веселием горящих, Он звонкий переладил строй.3афнаПевец наш старый! будь судьею: К тебе преступницу ведем. Будь строг в решении своем И не пленися красотою; Вот слушай, в чем ее вина: Мы шли к тебе; ее с собою Зовем мы, просим; но она Тебя и видеть не хотела! Взгляни — вот совести укор: Как, вдруг вся вспыхнув, покраснела И в землю потупила взор! И мало ли что насказала: Что нежность к старцу не пристала, Что у тебя остыла кровь! Так накажи за преступленье: Спой нежно, сладко про любовь И в перси ей вдохни томленье. _Старик на Лиду поглядел С улыбкой, но с улыбкой злою. И, покачав седой главою, Он тихо про любовь запел. Он пел, как грозный сын Киприды Своих любимцев бережет, Как мстит харитам за обиды И льет в них ядовитый мед, И жалит их, и в них стреляет, И в сердце гордое влетя, Строптивых граций покоряет Вооруженное дитя… Внимала Лида, и не смела На старика поднять очей И сквозь роскошный шелк кудрей Румянца пламенем горела. Всё пел приятнее певец, Всё ярче голос раздавался, В единый с лирой звук сливался; И робко Лида, наконец, В избытке страстных чувств вздохнула, Приподняла чело, взглянула… И не поверила очам. Пылал, юнел старик маститый, Весь просиял; его ланиты Цвели как розы; по устам Любви улыбка пробегала — Усмешка радостных богов; Брада седая исчезала, Из-под серебряных власов Златые выпадали волны… И вдруг… рассеялся туман! И лиру превратя в колчан, И взор бросая, гнева полный, Грозя пернатою стрелой, Прелестен детской красотой, Взмахнул крылами сын Киприды И пролетая мимо Лиды, Ее в уста поцеловал. Вздрогнула Лида и замлела, И грудь любовью закипела, И яд по жилам пробежал.