Флоренция
1 Умри, Флоренция, Иуда, Исчезни в сумрак вековой! Я в час любви тебя забуду, В час смерти буду не с тобой! О, Bella[1], смейся над собою, Уж не прекрасна больше ты! Гнилой морщиной гробовою Искажены твои черты! Хрипят твои автомобили, Твои уродливы дома, Всеевропейской желтой пыли Ты предала себя сама! Звенят в пыли велосипеды Там, где святой монах сожжен, Где Леонардо сумрак ведал, Беато снился синий сон! Ты пышных Медичей тревожишь, Ты топчешь лилии свои, Но воскресить себя не можешь В пыли торговой толчеи! Гнусавой мессы стон протяжный И трупный запах роз в церквах — Весь груз тоски многоэтажный — Сгинь в очистительных веках! Май-июнь 19092 Флоренция, ты ирис нежный; По ком томился я один Любовью длинной, безнадежной, Весь день в пыли твоих Кашин? О, сладко вспомнить безнадежность: Мечтать и жить в твоей глуши; Уйти в твой древний зной и в нежность Своей стареющей души… Но суждено нам разлучиться, И через дальние края Твой дымный ирис будет сниться, Как юность ранняя моя. Июнь 19093 Страстью длинной, безмятежной Занялась душа моя, Ирис дымный, ирис нежный, Благовония струя, Переплыть велит все реки На воздушных парусах, Утонуть велит навеки В тех вечерних небесах, И когда предамся зною, Голубой вечерний зной В голубое голубою Унесет меня волной… Июнь 19094 Жгут раскаленные камни Мой лихорадочный взгляд. Дымные ирисы в пламени, Словно сейчас улетят. О, безысходность печали, Знаю тебя наизусть! В черное небо Италии Черной душою гляжусь. Июнь 19095 Окна ложные на? небе черном, И прожектор на древнем дворце. Вот проходит она — вся в узорном И с улыбкой на смуглом лице. А вино уж мутит мои взоры И по жилам огнем разлилось… Что мне спеть в этот вечер, синьора? Что мне спеть, чтоб вам сладко спалось? Июнь 19096 Под зноем флорентийской лени Еще беднее чувством ты: Молчат церковные ступени, Цветут нерадостно цветы. Так береги остаток чувства, Храни хоть творческую ложь: Лишь в легком челноке искусства От скуки мира уплывешь. 17 мая 19097 Голубоватым дымом Вечерний зной возносится, Долин тосканских царь… Он мимо, мимо, мимо Летучей мышью бросится Под уличный фонарь… И вот уже в долинах Несметный сонм огней, И вот уже в витринах Ответный блеск камней, И город скрыли горы В свой сумрак голубой, И тешатся синьоры Канцоной площадной. Дымится пыльный ирис, И легкой пеной пенится Бокал Христовых Слез… Пляши и пой на пире, Флоренция, изменница, В венке спаленных роз!.. Сведи с ума канцоной О преданной любви, И сделай ночь бессонной, И струны оборви, И бей в свой бубен гулкий, Рыдания тая! В пустынном переулке Скорбит душа твоя…
Похожие по настроению
Венеция
Александр Александрович Блок
С ней уходил я в море, С ней покидал я берег, С нею я был далёко, С нею забыл я близких… О, красный парус В зеленой да?ли! Черный стеклярус На темной шали! Идет от сумрачной обедни, Нет в сердце крови… Христос, уставший крест нести… Адриатической любови — Моей последней — Прости, прости! 9 мая 1909 Евг. Иванову Холодный ветер от лагуны. Гондол безмолвные гроба. Я в эту ночь — больной и юный — Простерт у львиного столба. На башне, с песнию чугунной, Гиганты бьют полночный час. Марк утопил в лагуне лунной Узорный свой иконостас. В тени дворцовой галлереи, Чуть озаренная луной, Таясь, проходит Саломея С моей кровавой головой. Всё спит — дворцы, каналы, люди, Лишь призрака скользящий шаг, Лишь голова на черном блюде Глядит с тоской в окрестный мрак. Август 1909 Слабеет жизни гул упорный. Уходит вспять прилив забот. И некий ветр сквозь бархат черный О жизни будущей поет. Очнусь ли я в другой отчизне, Не в этой сумрачной стране? И памятью об этой жизни Вздохну ль когда-нибудь во сне? Кто даст мне жизнь? Потомок дожа, Купец, рыбак, иль иерей В грядущем мраке делит ложе С грядущей матерью моей? Быть может, венецейской девы Канцоной нежной слух пленя, Отец грядущий сквозь напевы Уже предчувствует меня? И неужель в грядущем веке Младенцу мне — велит судьба Впервые дрогнувшие веки Открыть у львиного столба? Мать, что поют глухие струны? Уж ты мечтаешь, может быть, Меня от ветра, от лагуны Священной шалью оградить? Нет! Всё, что есть, что было, — живо! Мечты, виденья, думы — прочь! Волна возвратного прилива Бросает в бархатную ночь!
Через двенадцать лет
Александр Александрович Блок
К.М.С.1 Всё та же озерная гладь, Всё так же каплет соль с градирен. Теперь, когда ты стар и мирен, О чем волнуешься опять? Иль первой страсти юный гений Еще с душой не разлучен, И ты навеки обручен Той давней, незабвенной тени? Ты позови — она придет: Мелькнет, как прежде, профиль важный, И голос, вкрадчиво-протяжный, Слова бывалые шепнет. Июнь 19092 В темном парке под ольхой В час полуночи глухой Белый лебедь от весла Спрятал голову в крыла. Весь я — память, весь я — слух, Ты со мной, печальный дух, Знаю, вижу — вот твой след, Смытый бурей стольких лет. В те?нях траурной ольхи Сладко дышат мне духи, В листьях матовых шурша, Шелестит еще душа, Но за бурей страстных лет Всё — как призрак, всё — как бред, Всё, что было, всё прошло, В прудовой туман ушло. Июнь 19093 Когда мучительно восстали Передо мной дела и дни, И сном глубоким от печали Забылся я в лесной тени, — Не знал я, что в лесу девичьем Проходит память прежних дней, И, пробудясь в игре теней, Услышал ясно в пеньи птичьем: «Внимай страстям, и верь, и верь, Зови их всеми голосами, Стучись полночными часами В блаженства замкнутую дверь!» Июнь 19094 Синеокая, бог тебя создал такой. Гений первой любви надо мной, Встал он тихий, дождями омытый, Запевает осой ядовитой, Разметает он прошлого след, Ему легкого имени нет, Вижу снова я тонкие руки, Снова слышу гортанные звуки, И в глубокую глаз синеву Погружаюсь опять наяву. 1897–1909 Bad Nauheim5 Бывают тихие минуты: Узор морозный на стекле; Мечта невольно льнет к чему-то, Скучая в комнатном тепле… И вдруг — туман сырого сада, Железный мост через ручей, Вся в розах серая ограда, И синий, синий плен очей… О чем-то шепчущие струи, Кружащаяся голова… Твои, хохлушка, поцелуи, Твои гортанные слова… Июнь 19096 В тихий вечер мы встречались (Сердце помнит эти сны). Дерева едва венчались Первой зеленью весны. Ясным заревом алея, Уводила вдоль пруда Эта узкая аллея В сны и тени навсегда. Эта юность, эта нежность — Что? для нас она была? Всех стихов моих мятежность Не она ли создала? Сердце занято мечтами, Сердце помнит долгий срок, Поздний вечер над прудами, Раздушенный ваш платок. 23 марта 1910 Елагин остров7 Уже померкла ясность взора, И скрипка под смычок легла, И злая воля дирижера По арфам ветер пронесла… Твой очерк страстный, очерк дымный Сквозь сумрак ложи плыл ко мне. И тенор пел на сцене гимны Безумным скрипкам и весне… Когда внезапно вздох недальный, Домчавшись, кровь оледенил, И кто-то бедный и печальный Мне к сердцу руку прислонил… Когда в гаданьи, еле зримый, Встал предо мной, как редкий дым, Тот призрак, тот непобедимый… И арфы спели: улетим. Март 19108 Всё, что память сберечь мне старается, Пропадает в безумных годах, Но горящим зигзагом взвивается Эта повесть в ночных небесах. Жизнь давно сожжена и рассказана, Только первая снится любовь, Как бесценный ларец перевязана Накрест лентою алой, как кровь. И когда в тишине моей горницы Под лампадой томлюсь от обид, Синий призрак умершей любовницы Над кадилом мечтаний сквозит.
Фьезоле
Александр Александрович Блок
Стучит топор, и с кампанил К нам флорентийский звон долинный Плывет, доплыл и разбудил Сон золотистый и старинный… Не так же ли стучал топор В нагорном Фье’золе когда-то, Когда впервые взор Беато Флоренцию приметил с гор?
Флорентийские факелы
Андрей Андреевич Вознесенский
Ко мне является Флоренция, фосфоресцируя домами, и отмыкает, как дворецкий, свои палаццо и туманы.Я знаю их, я их калькировал для бань, для стадиона в Кировске. Спит Баптистерий — как развитие моих проектов вытрезвителя.Дитя соцреализма грешное, вбегаю в факельные площади. Ты калька с юности, Флоренция! Брожу по прошлому!Через фасады, амбразуры, как сквозь восковку, восходят судьбы и фигуры моих товарищей московских.Они взирают в интерьерах, меж вьющихся интервьюеров, как ангелы или лакеи, стоят за креслами глазея.А факелы над черным Арно невыносимы — как будто в огненных подфарниках несутся в прошлое машины!— Ау!— зовут мои обеты, — Ау!— забытые мольберты, и сигареты, и спички сквозь ночные пальцы. — Ау!— сбегаются палаццо, авансы юности опасны — попался?!И между ними мальчик странный, еще не тронутый эстрадой, с лицом, как белый лист тетрадный, в разинутых подошвах с дратвой — Здравствуй!Он говорит: «Вас не поймешь, преуспевающий пай-мальчик! Вас продавщицы узнают. Вас заграницы издают.Но почему вы чуть не плакали? И по кому прощально факелы над флорентийскими хоромами летят свежо и похоронно?!»Я занят. Я его прерву. В 10.30 — интервью…Сажусь в машину. Дверцы мокры, Флоренция летит назад. И, как червонные семерки, палаццо в факелах горят.
Песня сердцу
Аполлон Григорьев
Над Флоренцией сонной прозрачная ночь Разлила свой туман лучезарный. Эта ночь — словно севера милого дочь! Фосфорически светится Арно… Почему же я рад, как дурак, что грязна, Как Москва и Citta dei Fiori? Что луна в облаках как больная бледна Смотрит с влагою тусклой во взоре? О владыка мой, боже! За душу свою Рад я всею (поющей) душою; Рад за то, что я гимн мирозданью пою Не под яркой полудня луною… Что не запах могучих полудня цветов Душу дразнит томленьем и страстью, Что у неба туманного, серого — вновь Сердце молит и требует счастья; Что я верю в минуту как в душу свою, Что в душе у меня лучезарно, Что я гимн мирозданью и сердцу пою На сыром и на грязном Лунг-Арно. Тихо спи под покровом прозрачно-сырой Ночи, полной туманных видений, Мой хранитель, таинственный, странный, больной, Мое сердце, мой северный гений.
Декабрь во Флоренции
Иосиф Александрович Бродский
I]«Этот, уходя, не оглянулся…» Анна Ахматова[/II[/B] Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно, населенье гуляет над обмелевшим Арно, напоминая новых четвероногих. Двери хлопают, на мостовую выходят звери. Что-то вправду от леса имеется в атмосфере этого города. Это — красивый город, где в известном возрасте просто отводишь взор от человека и поднимаешь ворот. [B]II[/B] Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и твой подъезд в двух минутах от Синьории намекает глухо, спустя века, на причину изгнанья: вблизи вулкана невозможно жить, не показывая кулака; но и нельзя разжать его, умирая, потому что смерть — это всегда вторая Флоренция с архитектурой Рая. [B]III[/B] В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли тени. На Старом Мосту — теперь его починили — где бюстует на фоне синих холмов Челлини, бойко торгуют всяческой бранзулеткой; волны перебирают ветку, журча за веткой. И золотые пряди склоняющейся за редкой вещью красавицы, роющейся меж коробок под несытыми взглядами молодых торговок, кажутся следом ангела в державе черноголовых. [B]IV[/B] Человек превращается в шорох пера на бумаге, в кольцо петли, клинышки букв и, потому что скользко, в запятые и точки. Только подумать, сколько раз, обнаружив ‘м’ в заурядном слове, перо спотыкалось и выводило брови! То есть, чернила честнее крови, и лицо в потемках, словами наружу — благо так куда быстрей просыхает влага — смеется, как скомканная бумага. [B]V[/B] Набережные напоминают оцепеневший поезд. Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс. Тело в плаще, ныряя в сырую полость рта подворотни, по ломаным, обветшалым плоским зубам поднимается мелким шагом к воспаленному нЈбу с его шершавым неизменным «16»; пугающий безголосьем, звонок порождает в итоге скрипучее «просим, просим»: в прихожей вас обступают две старые цифры «8». [B]VI[/B] В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке; ощущая нехватку в терцинах, в клетке дряхлый щегол выводит свои коленца. Солнечный луч, разбившийся о дворец, о купол собора, в котором лежит Лоренцо, проникает сквозь штору и согревает вены грязного мрамора, кадку с цветком вербены; и щегол разливается в центре проволочной Равенны. [B]VII[/B] Выдыхая пары, вдыхая воздух, двери хлопают во Флоренции. Одну ли, две ли проживаешь жизни, смотря по вере, вечером в первой осознаешь: неправда, что любовь движет звезды (Луну — подавно), ибо она делит все вещи на два — даже деньги во сне. Даже, в часы досуга, мысли о смерти. Если бы звезды Юга двигались ею, то — в стороны друг от друга. [B]VIII[/B] Каменное гнездо оглашаемо громким визгом тормозов; мостовую пересекаешь с риском быть за{п/к}леванным насмерть. В декабрьском низком небе громада яйца, снесенного Брунеллески, вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске куполов. Полицейский на перекрестке машет руками, как буква «ж», ни вниз, ни вверх; репродукторы лают о дороговизне. О, неизбежность «ы» в правописаньи «жизни»! [B]IX[/B] Есть города, в которые нет возврата. Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То есть, в них не проникнешь ни за какое злато. Там всегда протекает река под шестью мостами. Там есть места, где припадал устами тоже к устам и пером к листам. И там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал; там толпа говорит, осаждая трамвайный угол, на языке человека, который убыл.
У гробницы Данте
Николай Алексеевич Заболоцкий
Мне мачехой Флоренция была, Я пожелал покоиться в Равенне. Не говори, прохожий, о измене, Пусть даже смерть клеймит ее дела.Над белой усыпальницей моей Воркует голубь, сладостная птица, Но родина и до сих пор мне снится, И до сих пор я верен только ей.Разбитой лютни не берут в поход, Она мертва среди родного стана. Зачем же ты, печаль моя, Тоскана, Целуешь мой осиротевший рот?А голубь рвется с крыши и летит, Как будто опасается кого-то, И злая тень чужого самолета Свои круги над городом чертит.Так бей, звонарь, в свои колокола! Не забывай, что мир в кровавой пене! Я пожелал покоиться в Равенне, Но и Равенна мне не помогла.
Флоренция
Петр Вяземский
Ты знаешь край! Там льется Арно, Лобзая темные сады; Там солнце вечно лучезарно И рдеют золотом плоды. Там лавр и мирт благоуханный Лелеет вечная весна, Там город Флоры соимянный И баснословный, как она. Край чудный! Он цветет и блещет Красой природы и искусств, Там мрамор мыслит и трепещет, В картине дышит пламень чувств. Там речь — поэзии напевы, Я с упоеньем им внимал; Но ничего там русской девы Я упоительней не знал. Она, и стройностью красивой, И яркой белизной лица, Была соперницей счастливой Созданий хитрого резца. Какова на свою Психею При ней с досадой бы смотрел, И мрамор девственный пред нею, Стыдясь, завистливо тускнел. На белом мраморе паросском Ее чела, венцом из кос, Переливалась черным лоском Густая прядь густых волос. И черным пламенем горела Очей пылающая ночь; И южным зноем пламенела Младая северная дочь.
Другие стихи этого автора
Всего: 1297Ночь
Александр Александрович Блок
Маг, простерт над миром брений, В млечной ленте — голова. Знаки поздних поколений — Счастье дольнего волхва. Поднялась стезею млечной, Осиянная — плывет. Красный шлем остроконечный Бороздит небесный свод. В длинном черном одеяньи, В сонме черных колесниц, В бледно-фосфорном сияньи — Ночь плывет путем цариц. Под луной мерцают пряжки До лица закрытых риз. Оперлась на циркуль тяжкий, Равнодушно смотрит вниз. Застилая всю равнину, Косы скрыли пол-чела. Тенью крылий — половину Всей подлунной обняла. Кто Ты, зельями ночными Опоившая меня? Кто Ты, Женственное Имя В нимбе красного огня?
Нет исхода
Александр Александрович Блок
Нет исхода из вьюг, И погибнуть мне весело. Завела в очарованный круг, Серебром своих вьюг занавесила… Тихо смотрит в меня, Темноокая. И, колеблемый вьюгами Рока, Я взвиваюсь, звеня, Пропадаю в метелях… И на снежных постелях Спят цари и герои Минувшего дня В среброснежном покое — О, Твои, Незнакомая, снежные жертвы! И приветно глядит на меня: «Восстань из мертвых!»
Неоконченная поэма
Александр Александрович Блок
(Bad Nauheim. 1897–1903)1 Я видел огненные знаки Чудес, рожденных на заре. Я вышел — пламенные маки Сложить на горном алтаре. Со мною утро в дымных ризах Кадило в голубую твердь, И на уступах, на карнизах Бездымно испарялась смерть. Дремали розовые башни, Курились росы в вышине. Какой-то призрак — сон вчерашний — Кривлялся в голубом окне. Еще мерцал вечерний хаос — Восторг, достигший торжества, — Но всё, что в пурпур облекалось, Шептало белые слова. И жизнь казалась смутной тайной… Что? в утре раннем, полном сна, Я вскрыл, мудрец необычайный, Чья усмехнулась глубина?2 Там, на горах, белели виллы, Алели розы в цепком сне. И тайна смутно нисходила Чертой, в горах неясной мне. О, как в горах был воздух кроток! Из парка бешено взывал И спорил с грохотом пролеток Веками стиснутый хорал. Там — к исцеляющим истокам Увечных кресла повлеклись, Там — в парке, на лугу широком, Захлопал мяч и lawn-tennis[3]; Там — нить железная гудела, И поезда вверху, внизу Вонзали пламенное тело В расплавленную бирюзу. И в двери, в окна пыльных зданий Врывался крик продавщика Гвоздик и лилий, роз и тканей, И cartes postales, и kodak’а.[4]3 Я понял; шествие открыто, — Узор явлений стал знаком. Но было смутно, было слито, Терялось в небе голубом. Она сходила в час веселый На городскую суету. И тихо возгорались долы, Приемля горную мечту… И в диком треске, в зыбком гуле День уползал, как сонный змей… Там счастью в очи не взглянули Миллионы сумрачных людей.4 Ее огнем, ее Вечерней Один дышал я на горе, А город грохотал безмерней На возрастающей заре. Я шел свободный, утоленный… А день в померкшей синеве Еще вздыхал, завороженный, И росы прятались в траве. Они сверкнут заутра снова, И встанет Горная — средь роз, У склона дымно-голубого, В сияньи золотых волос…8-12 мая 1904
Неизбежное
Александр Александрович Блок
Тихо вывела из комнат, Затворила дверь. Тихо. Сладко. Он не вспомнит, Не запомнит, что? теперь. Вьюга память похоронит, Навсегда затворит дверь. Сладко в очи поглядела Взором как стрела. Слушай, ветер звезды гонит, Слушай, пасмурные кони Топчут звездные пределы И кусают удила… И под маской — так спокойно Расцвели глаза. Неизбежно и спокойно Взор упал в ее глаза.
Невидимка
Александр Александрович Блок
Веселье в ночном кабаке. Над городом синяя дымка. Под красной зарей вдалеке Гуляет в полях Невидимка. Танцует над топью болот, Кольцом окружающих домы, Протяжно зовет и поет На голос, на голос знакомый. Вам сладко вздыхать о любви, Слепые, продажные твари? Кто небо запачкал в крови? Кто вывесил красный фонарик? И воет, как брошенный пес, Мяучит, как сладкая кошка, Пучки вечереющих роз Швыряет блудницам в окошко… И ломится в черный притон Ватага веселых и пьяных, И каждый во мглу увлечен Толпой проституток румяных… В тени гробовой фонари, Смолкает над городом грохот… На красной полоске зари Беззвучный качается хохот… Вечерняя надпись пьяна Над дверью, отворенной в лавку… Вмешалась в безумную давку С расплеснутой чашей вина На Звере Багряном — Жена.
Не пришел на свиданье
Александр Александрович Блок
Поздним вечером ждала У кисейного окна Вплоть до раннего утра. Нету милого — ушла. Нету милого — одна. Даль мутна, светла, сыра. Занавесила окно, Засветила огонек, Наклонилась над столом… Загляни еще в окно! Загляни еще разок! Загляни одним глазком! Льется, льется холодок. Догорает огонек. «Как он в губы целовал… Как невестой называл…» Рано, холодно, светло. Ветер ломится в стекло. Посмотри одним глазком, Что там с миленьким дружком?.. Белый саван — снежный плат. А под платом — голова… Тяжело проспать в гробу. Ноги вытянулись в ряд… Протянулись рукава… Ветер ломится в трубу… Выйди, выйди из ворот… Лейся, лейся ранний свет, Белый саван, распухай… Приподымешь белый край — И сомнений больше нет: Провалился мертвый рот.Февраль 1908. Ревель
Не надо
Александр Александрович Блок
Не надо кораблей из дали, Над мысом почивает мрак. На снежно-синем покрывале Читаю твой условный знак. Твой голос слышен сквозь метели, И звезды сыплют снежный прах. Ладьи ночные пролетели, Ныряя в ледяных струях. И нет моей завидней доли — В снегах забвенья догореть, И на прибрежном снежном поле Под звонкой вьюгой умереть. Не разгадать живого мрака, Которым стан твой окружен. И не понять земного знака, Чтоб не нарушить снежный сон.
Настигнутый метелью
Александр Александрович Блок
Вьюга пела. И кололи снежные иглы. И душа леденела. Ты меня настигла. Ты запрокинула голову в высь. Ты сказала: «Глядись, глядись, Пока не забудешь Того, что любишь». И указала на дальние города линии, На поля снеговые и синие, На бесцельный холод. И снежных вихрей подъятый молот Бросил нас в бездну, где искры неслись, Где снежинки пугливо вились… Какие-то искры, Каких-то снежинок неверный полет… Как быстро — так быстро Ты надо мной Опрокинула свод Голубой… Метель взвила?сь, Звезда сорвалась, За ней другая… И звезда за звездой Понеслась, Открывая Вихрям звездным Новые бездны. В небе вспыхнули темные очи Так ясно! И я позабыл приметы Страны прекрасной — В блеске твоем, комета! В блеске твоем, среброснежная ночь! И неслись опустошающие Непомерные года, Словно сердце застывающее Закатилось навсегда. Но бредет за дальним полюсом Солнце сердца моего, Льдяным скованное поясом Безначалья твоего. Так взойди ж в морозном инее, Непомерный свет — заря! Подними над далью синей Жезл померкшего царя!
Насмешница
Александр Александрович Блок
Подвела мне брови красным, Поглядела и сказала: «Я не знала: Тоже можешь быть прекрасным, Темный рыцарь, ты!» И, смеясь, ушла с другими. А под сводами ночными Плыли тени пустоты, Догорали хрустали. Тени плыли, колдовали, Струйки винные дремали, И вдали Заливалось утро криком Петуха… И летели тройки с гиком… И она пришла опять И сказала: «Рыцарь, что? ты? Это — сны твоей дремоты… Что? ты хочешь услыхать? Ночь глуха. Ночь не может понимать Петуха».10 января 1907
Накануне XX века
Александр Александрович Блок
Влачим мы дни свои уныло, Волнений далеки чужих; От нас сокрыто, нам не мило, Что вечно радует других… Влачим мы дни свои без веры, Судьба устала нас карать… И наша жизнь тяжка без меры, И тяжко будет умирать… Так век, умчавшись беспощадно, Встречая новый строй веков, Бросает им загадкой хладной Живых, безумных мертвецов…
Набросок
Александр Александрович Блок
Надо мной гроза гремела, Ветер вкруг меня шумел, Вся душа оледенела, В сердце холод каменел… Но внезапно нега счастья Заменила рокот бурь… Вместо шумного ненастья — Надо мной Твоя лазурь.
На чердаке
Александр Александрович Блок
Что на свете выше Светлых чердаков? Вижу трубы, крыши Дальних кабаков. Путь туда заказан, И на что — теперь? Вот — я с ней лишь связан… Вот — закрыта дверь… А она не слышит — Слышит — не глядит, Тихая — не дышит, Белая — молчит… Уж не просит кушать… Ветер свищет в щель. Как мне любо слушать Вьюжную свирель! Ветер, снежный север, Давний друг ты мне! Подари ты веер Молодой жене! Подари ей платье Белое, как ты! Нанеси в кровать ей Снежные цветы! Ты дарил мне горе, Тучи, да снега… Подари ей зори, Бусы, жемчуга! Чтоб была нарядна И, как снег, бела! Чтоб глядел я жадно Из того угла!.. Слаще пой ты, вьюга, В снежную трубу, Чтоб спала подруга В ледяном гробу! Чтоб она не встала, Не скрипи, доска… Чтоб не испугала Милого дружка!