Сильное кино
Заранее, заранее Все было решено: У школьников собрание, Потом у них кино. Домой придет Мой старший брат, Он мне расскажет Все подряд, Он объяснит мне, Что к чему. А я большая! Я пойму. И вот он начал Свой рассказ: — Они ползут, А он им — раз! А тут как раз Она ползла, А он как даст ему Со зла! Они ей — раз! Она им — раз! Но тут как раз Её он спас, Он был с ней Заодно… Ух, сильное кино! Нет, видно, я еще мала: Я ничего не поняла.
Похожие по настроению
Вот какою я была
Александр Прокофьев
Вот какою я была Вот какою я была: Словно маков цвет цвела, Поутру бежала к речке, Умывалась добела. Умывалась добела, Принималась за дела, За делами, за работой Песни пели, я вела! Вот какою я была: Лёд ломала и плыла; А теперь себе на горе Я мальчишку завлекла. На себя теперь дивлюсь: Над любой бедой смеюсь, А над этим горем плачу — Утерять его боюсь.
Был у меня соперник, неглупый был и красивый…
Эдуард Асадов
Был у меня соперник, неглупый был и красивый, Рожденный, видать, в рубашке, — все удавалось ему. Был он не просто соперник, а, как говорится, счастливый, Та, о которой мечтал я, сердцем рвалась к нему. И все-таки я любовался, под вечер ее встречая, Нарядную, с синими-синими звездами вместо глаз, Была она от заката вся словно бы золотая, И я понимал, куда она торопится в этот час. Конечно, мне нужно было давно уж махнуть рукою. На свете немало песен, и радостей, и дорог, И встретить глаза другие, и счастье встретить другое, Но я любил. И с надеждой расстаться никак не мог. Нет, слабым я не был. Напротив, я не желал сдаваться! Я верил: зажгу, сумею, заставлю ее полюбить! Я даже от матери тайно гипнозом стал заниматься. Гипноз не пустяк, а наука. Тут всякое может быть! Шли месяцы. Как и прежде, в прогулке меня встречая, Она на бегу кивала, то холодно, то тепло, Но я не сдавался. Ведь чудо не только в сказках бывает… И вот однажды свершилось! Чудо произошло! Помню холодный вечер с белой колючей крупкой, И встречу с ней, с необычной и словно бы вдруг хмельной… С глазами не синими — черными, в распахнутой теплой шубке, И то, как она сказала: — Я жду тебя здесь. Постой! И дальше как в лихорадке: — Ты любишь, я знаю, знаю! Ты славный… Я все решила… Отныне и навсегда… Я словно теперь проснулась, все заново открываю… Ты рад мне? Скажи: ты любишь? — Я еле выдохнул: — Да! Тучи исчезли. И город ярким вдруг стал и звонким, Словно иллюминацию развесили до утра. Звезды расхохотались, как озорные девчонки, И, закружившись в небе, крикнули мне: — «Ура!» Помню, как били в стекло фар огоньки ночные, И как мы с ней целовались даже на самой заре, И как я шептал ей нежности, глупые и смешные, Которых наверное нету еще ни в одном словаре… И вдруг, как в бреду, как в горячке: — А здорово я проучила! Пусть знает теперь, как с другими встречаться у фонарей! Он думал, что я заплачу… а я ему отомстила! Тебя он не любит? Прекрасно. Тем будет ему больней. С гулом обрушилось небо, и разом на целом свете Погасли огни, как будто полночь пришла навек. Возглас: — Постой! Куда ты?.. — Потом сумасшедший ветер… Улицы, переулки… да резкий, колючий снег… Бывают в любви ошибки, и, если сказать по чести, Случается, любят слабо, бывает, не навсегда. Но говорить о нежности и целоваться из мести — Вот этого, люди, не надо! Не делайте никогда!
Сильный, красивый, богатый
Елена Гуро
Сильный, красивый, богатый Защитить не захотел, Дрожала, прижавшись в худом платке. Кто-то мимо проскользнул горбатый. ……………………. ……………………. Город большой, — толку-учий! ……………………. ……………………. Прогнали. Башмачки промокли. Из водосточных вода текла. И в каретах с фонарями проезжали Мимо, мимо, мимо, — господа.Он, любимый, сильный, он все может. Он просто так, — не желал… Наклонился какой-то полутемный, Позвал пить чай, обещал: — «Пойдем, ципа церемонная, Развлеку вечерок!» ……………………. ……………………. И тогда, как собачонка побитая, трусливо дрожа, Поплелась за тусклым прохожим. Была голодна.
Контузия
Евгений Агранович
Скажем, лопнула лента кино… И пронзительный гул. Ни борьбы, ни любви, ни врага, ни товарища нет. Чуть успеешь заметить – оборванный край промелькнул, В застонавший экран обнажённый пульсирует свет. Вот на Одере было – похоже. А то – и похуже. Небо лопнуло вдруг, и вокруг завинтилось, свистя. А земля охватила, сжимая всё туже и туже, Беззащитное тело, простое земное дитя. Я не то что рукой – шевельнуть даже мыслью не мог: Что любил, где боролся, и чья это мука глухая? В тёплом чреве земли я лежал, словно смятый комок Неосознанной жизни, ещё без инстинкта дыханья. Повитухи-сапёры лопатой её рассекли. Ради сына она примирилась и с этою болью. И тогда напряглись исстраданные мышцы земли – Сверхпонятным усильем меня подтолкнули на волю. В муках жёны рожают, спросите любую из них, Но как больно рождаться – не помнит никто из живых. Воздух в лёгкие хлынул, обрушился свет на глаза. Ещё мягкие кости страдали при всяком движенье, Но вершок за вершком я куда-то уже уползал, Прежде слова почуяв важнейшую страсть – достиженье. Шевелили губами солдаты беззвучно вокруг, Удивительный мир был безмолвен, как прорубь, сначала. Мчались стрелы «катюш», как зарницы, забывшие звук, Пушка вспрыгивала, посылая снаряд, но молчала. И глухого меня притащили в немой медсанбат. Спал как помер, не помнил, не знал и не думал, А очнулся под утро и чую – всем телом я рад: Слышу. Слышите, слышу! Проснулся от шума. Поцелуи и выстрелы, смех и космический свист Метеоров и бомб. И как жилка стучится в висок: Слышу – ветра движение, дуба трепещущий лист, Пустословие птиц и морзянки скупой голосок. Слышу: там, на переднем, контратакуют враги. Незнакомый, но мой, с заиканием слышится клич: «Сани-и-та-а-ар! Ма-аи сап-поги!..» Дай мне мужества, мама, я должен пойти и достичь.
Тринадцать лет. Кино в Рязани…
Константин Михайлович Симонов
Тринадцать лет. Кино в Рязани, Тапер с жестокою душой, И на заштопанном экране Страданья женщины чужой; Погоня в Западной пустыне, Калифорнийская гроза, И погибавшей героини Невероятные глаза. Но в детстве можно всё на свете, И за двугривенный в кино Я мог, как могут только дети, Из зала прыгнуть в полотно. Убить врага из пистолета, Догнать, спасти, прижать к груди. И счастье было рядом где-то, Там за экраном, впереди. Когда теперь я в темном зале Увижу вдруг твои глаза, В которых тайные печали Не выдаст женская слеза, Как я хочу придумать средство, Чтоб счастье было впереди, Чтоб хоть на час вернуться в детство, Догнать, спасти, прижать к груди...
Детство
Михаил Голодный
На память братуВсё вдаль уйдёт — пройдёт пора лихая, И, чудом сохранившись за селом, Степная мельница, одним крылом махая, Начнёт молоть легенды о былом.Мальчишка выйдет в степь с бумажным змеем, Похожий на меня — такой же взгляд и рост; Его курносый брат, товарищ по затеям, Расправит на земле у змея длинный хвост.«Пускай! Пускай!» — И в небо змей взовьётся И, еле видимый, уйдёт под облака. И братья лягут рядом у колодца На ясный день глядеть издалека.Глядеть на степь, на небо голубое, На мельницу, притихшую в тени. Она расскажет им о том, как мы с тобою Под этим небом коротали дни,Как в степь мы выходили на рассвете Томиться высотой, бумажный змей пускать. О вечной юности напомнят людям дети, И будут взрослые их к небу поднимать.Весь вдаль уйдёт — не канет мир нетленный, Он зло переживёт и встретит песней труд. И перед ним — там, на краю вселенной, С бумажным змеем мальчики пройдут.
Любви нашей кино
Михаил Исаковский
Майской чудной порою, у широкой реки, Когда нам мигали милых звёзд огоньки; Нас манило, пьянило ночи майской вино; Как же нас волновало любви нашей кино; Как же нас волновало любви нашей кино. О любви нам шептала тихонько река, Моё сердце стучало, дрожала рука; Как светились глаза у тебя, Мимино; Как же нас волновало любви нашей кино; Как же нас волновало любви нашей кино. Навеки остался для Тебя и меня, Только пепел холодный от любви, от огня; Но никогда не забыть мне тебя, Мимино; Как же нас волновало любви нашей кино; Как же нас волновало любви нашей кино.
Баллада о младшем брате
Ольга Берггольц
Его ввели в германский штаб, и офицер кричал: — Где старший брат? Твой старший брат! Ты знаешь — отвечай! А он любил ловить щеглят, свистать и петь любил, и знал, что пленники молчат,— так брат его учил. Сгорел дотла родимый дом, в лесах с отрядом брат. — Живи,— сказал,— а мы придем, мы все вернем назад. Живи, щегленок, не скучай, пробьет победный срок… По этой тропочке таскай с картошкой котелок. В свинцовых пальцах палача безжалостны ножи. Его терзают и кричат: — Где старший брат? Скажи! Молчать — нет сил. Но говорить — нельзя… И что сказать? И гнев бессмертный озарил мальчишечьи глаза. — Да, я скажу, где старший брат. Он тут, и там, и здесь. Везде, где вас, врагов, громят, мой старший брат—везде. Да, у него огромный рост, рука его сильна. Он достает рукой до звезд и до морского дна. Он водит в небе самолет, на крыльях — по звезде, из корабельных пушек бьет и вражий танк гранатой рвет… Мой брат везде, везде. Его глаза горят во мгле всевидящим огнем. Когда идет он по земле, земля дрожит кругом. Мой старший брат меня любил. Он все возьмет назад…— …И штык фашист в него вонзил. И умер младший брат. И старший брат о том узнал. О, горя тишина!.. — Прощай, щегленок, — он сказал,— ты постоял за нас! Но стисни зубы, брат Андрей, молчи, как он молчал. И вражьей крови не жалей, огня и стали не жалей,— отмщенье палачам! За брата младшего в упор рази врага сейчас, за младших братьев и сестер, не выдававших нас!
Кинематограф
Осип Эмильевич Мандельштам
Кинематограф. Три скамейки. Сентиментальная горячка. Аристократка и богачка В сетях соперницы-злодейки. Не удержать любви полета: Она ни в чем не виновата! Самоотверженно, как брата, Любила лейтенанта флота. А он скитается в пустыне — Седого графа сын побочный. Так начинается лубочный Роман красавицы-графини. И в исступленьи, как гитана, Она заламывает руки. Разлука. Бешеные звуки Затравленного фортепьяно. В груди доверчивой и слабой Еще достаточно отваги Похитить важные бумаги Для неприятельского штаба. И по каштановой аллее Чудовищный мотор несется, Стрекочет лента, сердце бьется Тревожнее и веселее. В дорожном платье, с саквояжем, В автомобиле и в вагоне, Она боится лишь погони, Сухим измучена миражем. Какая горькая нелепость: Цель не оправдывает средства! Ему — отцовское наследство, А ей — пожизненная крепость!
Кинематограф
Юрий Левитанский
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет. А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет. А потом в стене внезапно загорается окно. Возникает звук рояля. Начинается кино. И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной. Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной! Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса заставляет меня плакать и смеяться два часа, быть участником событий, пить, любить, идти на дно… Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино! Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер этот равно гениальный и безумный режиссер? Как свободно он монтирует различные куски ликованья и отчаянья, веселья и тоски! Он актеру не прощает плохо сыгранную роль — будь то комик или трагик, будь то шут или король. О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом в этой драме, где всего-то меж началом и концом два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно… Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино! Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты от нехватки ярких красок, от невольной немоты. Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва выразительностью жестов, заменяющих слова. И спешат твои актеры, все бегут они, бегут — по щекам их белым-белым слезы черные текут. Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно… Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино! Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет, хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет. Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса. Слишком красные восходы. Слишком синие глаза. Слишком черное от крови на руке твоей пятно… Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино! А потом придут оттенки, а потом полутона, то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана. А потом и эта зрелость тоже станет в некий час детством, первыми шагами тех, что будут после нас жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно… Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино! Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов занимать любое место в тесноте твоих рядов. Но в великой этой драме я со всеми наравне тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне. Даже если где-то с краю перед камерой стою, даже тем, что не играю, я играю роль свою. И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны, как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны, как сплетается с другими эта тоненькая нить, где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить, потому что в этой драме, будь ты шут или король, дважды роли не играют, только раз играют роль. И над собственною ролью плачу я и хохочу. То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу. То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно, жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Другие стихи этого автора
Всего: 192Его семья
Агния Барто
У Вовы двойка с минусом — Неслыханное дело! Он у доски не двинулся. Не взял он в руки мела! Стоял он будто каменный: Он стоял как статуя. — Ну как ты сдашь экзамены? Волнуется вожатая. — Твою семью, отца и мать, На собранье упрекать Директор будет лично! У нас хороших двадцать пять И три семьи отличных, Но твоей семьей пока Директор недоволен: Она растить ученика Не помогает школе. — Ну при чем моя семья?- Он говорит вздыхая.- Получаю двойки я — И вдруг семья плохая! Упреки он бы перенес, Не показал бы виду, Но о семье идет вопрос — Семью не даст в обиду! Будут маму упрекать: «У нас хороших двадцать пять И три семьи отличных, А вы одна — плохая мать!»- Директор скажет лично. Печально Вова смотрит вдаль, Лег на сердце камень: Стало маму очень жаль… Нет, он сдаст экзамен! Скажет маме: «Не грусти, На меня надейся! Нас должны перевести В хорошее семейство!»
Дом переехал
Агния Барто
Возле Каменного моста, Где течет Москва-река, Возле Каменного моста Стала улица узка. Там на улице заторы, Там волнуются шоферы. — Ох,— вздыхает постовой, Дом мешает угловой! Сёма долго не был дома — Отдыхал в Артеке Сёма, А потом он сел в вагон, И в Москву вернулся он. Вот знакомый поворот — Но ни дома, ни ворот! И стоит в испуге Сёма И глаза руками трет. Дом стоял На этом месте! Он пропал С жильцами вместе! — Где четвертый номер дома? Он был виден за версту! — Говорит тревожно Сёма Постовому на мосту.— Возвратился я из Крыма, Мне домой необходимо! Где высокий серый дом? У меня там мама в нем! Постовой ответил Сёме: — Вы мешали на пути, Вас решили в вашем доме В переулок отвезти. Поищите за угломя И найдете этот дом. Сёма шепчет со слезами: — Может, я сошел с ума? Вы мне, кажется, сказали, Будто движутся дома? Сёма бросился к соседям, А соседи говорят: — Мы все время, Сёма, едем, Едем десять дней подряд. Тихо едут стены эти, И не бьются зеркала, Едут вазочки в буфете, Лампа в комнате цела. — Ой,— обрадовался Сёма,— Значит, можно ехать Дома? Ну, тогда в деревню летом Мы поедем в доме этом! В гости к нам придет сосед: «Ах!»— а дома… дома нет. Я не выучу урока, Я скажу учителям: — Все учебники далеко: Дом гуляет по полям. Вместе с нами за дровами Дом поедет прямо в лес. Мы гулять — и дом за нами, Мы домой — а дом… исчез. Дом уехал в Ленинград На Октябрьский парад. Завтра утром, на рассвете, Дом вернется, говорят. Дом сказал перед уходом: «Подождите перед входом, Не бегите вслед за мной — Я сегодня выходной». — Нет,— решил сердито Сёма, Дом не должен бегать сам! Человек — хозяин дома, Все вокруг послушно нам. Захотим — и в море синем, В синем небе поплывем! Захотим — И дом подвинем, Если нам мешает дом!
Докладчик
Агния Барто
Выступал докладчик юный, Говорил он о труде. Он доказывал с трибуны: — Нужен труд всегда, везде! Нам велит трудиться школа, Учит этому отряд… — Подними бумажки с пола! Крикнул кто-то из ребят. Но тут докладчик морщится: — На это есть уборщица!
Дикарка
Агния Барто
Утро. На солнышке жарко. Кошка стоит у ручья. Чья это кошка? Ничья! Смотрит на всех, Как дикарка. Мы объясняли дикарке: — Ты же не тигр в Зоопарке, Ты же обычная кошка! Ну, помурлычь хоть немножко! Кошка опять, как тигрица, Выгнула спину и злится. Кошка крадется по следу… Зря мы вели с ней беседу.
Болтунья
Агния Барто
Что болтунья Лида, мол, Это Вовка выдумал. А болтать-то мне когда? Мне болтать-то некогда! Драмкружок, кружок по фото, Хоркружок — мне петь охота, За кружок по рисованью Тоже все голосовали. А Марья Марковна сказала, Когда я шла вчера из зала: «Драмкружок, кружок по фото Это слишком много что-то. Выбирай себе, дружок, Один какой-нибудь кружок». Ну, я выбрала по фото… Но мне еще и петь охота, И за кружок по рисованью Тоже все голосовали. А что болтунья Лида, мол, Это Вовка выдумал. А болтать-то мне когда? Мне болтать-то некогда! Я теперь до старости В нашем классе староста. А чего мне хочется? Стать, ребята, летчицей. Поднимусь на стратостате… Что такое это, кстати? Может, это стратостат, Когда старосты летят? А что болтунья Лида, мол, Это Вовка выдумал. А болтать-то мне когда? Мне болтать-то некогда! У меня еще нагрузки По-немецки и по-русски. Нам задание дано — Чтенье и грамматика. Я сижу, гляжу в окно И вдруг там вижу мальчика. Он говорит: «Иди сюда, Я тебе ирису дам». А я говорю: «У меня нагрузки По-немецки и по-русски». А он говорит: «Иди сюда, Я тебе ирису дам». А что болтунья Лида, мол, Это Вовка выдумал. А болтать-то мне когда? Мне болтать-то некогда!
Дедушкина внучка
Агния Барто
Шагает утром в школы Вся юная Москва, Народ твердит глаголы И сложные слова. А Клава-ученица С утра в машине мчится По Садовому кольцу Прямо к школьному крыльцу. Учитель седовласый Пешком приходит в классы, А Клавочка — в машине. А по какой причине И по какому праву Везет машина Клаву? — Я дедушкина внучка, Мой дед — Герой Труда…— Но внучка — белоручка, И в этом вся беда! Сидит она, скучая И отложив тетрадь, Но деду чашки чая Не вздумает подать. Зато попросит деда: — Ты мне машину дашь? Я на каток поеду!— И позвонит в гараж. Случается порою — Дивится весь народ: У дедушки-героя Бездельница растет.
Двояшки
Агния Барто
Мы друзья — два Яшки, Прозвали нас «двояшки». — Какие непохожие!- Говорят прохожие. И должен объяснять я, Что мы совсем не братья, Мы друзья — два Якова, Зовут нас одинаково.
Гуси-лебеди
Агния Барто
Малыши среди двора Хоровод водили. В гуси-лебеди игра, Серый волк — Василий. — Гуси-лебеди, домой! Серый волк под горой! Волк на них и не глядит, Волк на лавочке сидит. Собрались вокруг него Лебеди и гуси. — Почему ты нас не ешь?— Говорит Маруся. — Раз ты волк, так ты не трусь! Закричал на волка гусь. —От такого волка Никакого толка! Волк ответил:— Я не трушу, Нападу на вас сейчас. Я доем сначала грушу, А потом примусь за вас!
Две бабушки
Агния Барто
Две бабушки на лавочке Сидели на пригорке. Рассказывали бабушки: — У нас одни пятерки! Друг друга поздравляли, Друг другу жали руки, Хотя экзамен сдали Не бабушки, а внуки!
Лягушата
Агния Барто
Пять зелёных лягушат В воду броситься спешат — Испугались цапли! А меня они смешат: Я же этой цапли Не боюсь ни капли!
Две сестры глядят на братца
Агния Барто
Две сестры глядят на братца: Маленький, неловкий, Не умеет улыбаться, Только хмурит бровки. Младший брат чихнул спросонок, Радуются сестры: — Вот уже растет ребенок — Он чихнул, как взрослый!
Выборы
Агния Барто
Собрались на сбор отряда Все! Отсутствующих нет! Сбор серьезный: Выбрать надо Лучших девочек в совет. Галю вычеркнут из списка! Все сказали ей в глаза: — Ты, во-первых, эгоистка, Во-вторых, ты егоза. Предлагают выбрать Свету: Света пишет в стенгазету, И отличница она. — Но играет в куклы Света! — Заявляет Ильина. — Вот так новый член совета! Нянчит куколку свою! — Нет! — кричит, волнуясь, Света, — Я сейчас ей платье шью. Шью коричневое платье, Вышиваю поясок. Иногда, конечно, кстати Поиграю с ней часок. — Даже нужно шить для кукол! — Заступается отряд. — Будет шить потом для внуков! — Пионерки говорят. Подняла Наташа руку: — Мы вопрос должны решить. Я считаю, что для кукол В пятом классе стыдно шить! Стало шумно в школьном зале, Начался горячий спор, Но, подумав, все сказали: — Шить для кукол — не позор! Не уронит этим Света Своего авторитета.